На главную страницу сайта Опыты по химии Химический Юмор. Научный Юмор Опыты по физике    



Форум Химиков - Энтузиастов. Химия и Химики

Эксперименты по Химии - Практическая Химия - Книги по Химии - Физика – Астрономия – Биология – Научный Юмор
Прежде чем отправить свое сообщение - ознакомьтесь с ПРАВИЛАМИ ФОРУМА.
Прежде чем создать новую тему - воспользуйтесь ПОИСКОМ, возможно, аналогичная тема уже есть

Часовой пояс: UTC




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 419 ]  На страницу 1, 2, 3, 4, 5 ... 21  След.
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Интересные рассказы и цитаты
СообщениеДобавлено: 22 ноя 2009 17:35 
Не в сети
.
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 ноя 2009 21:05
Сообщения: 45734
Откуда: Київ
Наша служба и опасна и трудна...

Приключения Гая Антония Троссула

Ярослав Гашек

Гаю Антонию Троссулу доверено ответственное задание: как: можно больше людей подвести под топор палача, внести их имена в проскрипционные списки. А что должны совершить эти люди для того, чтобы их головы вывесили над воротами города Арретия в Этрурии? Гнусное злодеяние: crimen laesae majestatis [Преступление оскорбления величества (или величия) (лат.).] - преступление, состоящее в оскорблении величества, оскорблении пресветлого цезаря римской империи Тиберия.

Антоний Троссул – начальник арретийских тайных ликторов, бдящих о порядке в римской империи. Правда, в прошлом он был разбойником в Трентанин над рекой Тиферном, потом поставлял краденых девушек диким горным племенам в Умбрии, а впоследствии занимался самым обыкновенным воровством, обкрадывая бедных поселенцев в Коллации [Коллация – сабинский город к востоку от Рима], в 450 стадия [450 стадий – около 87,5 км] от Рима. Старый добрый опыт должен помочь ему успешно выполнить нынешние почетные обязанности– ведь опытному убийце, вору и бандиту нетрудно втереться куда угодно. Но почему же именно теперь, именно в этрусском городе Арретии начинает он свою Деятельность?
Вложение:
14418.jpg
14418.jpg [ 52.65 Кб | Просмотров: 906 ]

О боги! Да кто же из римлян не знает, что в ближайшее время, «idibus martiis» [Мартовские иды 15 марта (лат.).], цезарь Тиберий [Тиберий Клавдий Нерон (14-37 гг.) – римский император.] прибудет из Рима в Арретии, чтобы омыть свои ноги в реке Арно, протекающей в 50 000 римских шагов отсюда? Кто из римлян не знает, что арретийская община сооружает триумфальные арки от Кортоны до самого Арретия, что рабы трудятся даже ночью, воздвигая повсюду триумфальные столбы? Вся Этрурия в один голос твердит, что это будет стоить немалых денег и что по окончании торжеств для возмещения расходов! придется предпринять набег на Умбрию. Но – да здравствует пятикратно пресветлый цезарь!

Пусть он увидит, как обожают его потомки этрусков, когда на пилонах вспыхнут огни и начальник городского совета Арретия выйдет с тремя легионами гарнизона приветствовать пресветлого. А потом в городском цирке начнутся игры, где несколько осужденных на смерть злодеев будут убивать друг друга и выкрикивать в сторону цезарева кресла, стоящего на возвышении «Morituri te salutant! Идущие на смерть приветствуют тебя!», а кто из этих презренных останется) в живых, тот будет амнистирован пятикратно пресветлым. «Salve caesar!» [Здравствуй, цезарь! (лат.)].

А пока Антоний Трассу будет ходить по городу и прислушиваться к разговорам арретийцев, которые восхищаются триумфальными воротами и с интересом наблюдают, как протекает их строительство. Вот тут-то и заговорит с ними Троссул, начальник тайных ликторов [Ликторы – древнеримские стражи.], и горе мерзавцу, который скажет, что Тиберий – дурак. Он может и не говорить этого, достаточно, чтоб он так подумал. От этого ему будет не легче. Его предадут в руки ликторов, вываляют в смоле, а по приезде цезаря, к вечеру, под звуки труб мерзкое его тело будет гореть ясным пламенем в честь пресветлого, во славу его божественности.

Впрочем, достаточно будет сказать, например, что сооружение триумфальных ворот – глупая затея. В таком случае ликторы предадут этого подлого хулителя секирам, он будет четвертован на дороге в Кортону. А если он окажет, что народ голодает и бедствуем и что слишком много общественных денег расходуется на кратковременное чествование цезаря, то этого выродка заживо распилят на Циминском холме в то самое время, когда народ будет радостно восклицать:

«Salve, caesar! – Здравствуй, цезарь!» Сколько же таких негодяев запишут Троссул в проскрипционные списки? Все зависит только от него. А потому отправляйся-ка, Гай Антоний, туда, где рабы сооружают триумфальные ворота. Глянь, сколько народу наблюдает за строительством!

А вон у того пилона, на который вешают гирлянды, сплетенные из горной умбрийской туи, стоит весьма подозрительный человек, вид у него недовольный, туника грязная. И обрати внимание, Антоний Троссул, как странно он смотрит! Судя по всему, этот нищий тунеядец думает, что будь у него столько денег, сколько стоят один такой триумфальный столб, уж он бы отгрохал себе дачку на берегу Тразименского озера. И сандалии у него подозрительные! Как смеет человек, наблюдающий за строительством триумфальных ворот в честь цезаря, ходить в рваных сандалиях? И какие мысли могут приходить такому человеку в голову, если его сандалии протекают? А потому, любезный Антоний, проверь-ка похитрее, что думает о цезаре и триумфальных арках этот бедно одетый, подозрительный тунеядец.

И с улыбкой приблизившись, Гай Антоний Тросеул наступил ему на ногу и ласково сказал:

– О, прости, друг!

– Охотно прощаю, друг мой. О, друг, до чего же высоки эти столбы!

– Высокие, ох, высокие, мой милый!

Незнакомец тоже улыбнулся и пододвинулся к Троссулу поближе:

– Вот и я думаю, дружище: ведь народу это не все равно!

«Смотри-ка, Троссул, ведь ты как в воду глядел. Вот он, государственный преступник, прямо перед тобою».

– Так ты, стало быть, думаешь, что народу не все равно? Я тоже думаю, что не все равно...

– А почему ты думаешь, что не все равно, ведь Цезарь...

– Ну, так то цезарь, а ты сам что думаешь?.. Столбы высокие, а могли бы быть еще выше...

«Н-да,– подумал Троссул,– не клюет; ну мы еще посмотрим».

– Так, по-твоему, цезарю все равно? Или народу все равно?

У незнакомца странно замерцали глаза:

– Народу? Ну еще бы, это ведь стоит больших денег – или, по-твоему, ничего не стоит?

– Деньги вложены немалые, да и рабы тоже ведь не даровые,– отвечал Троосул, не теряя надежды, что тот клюнет.

Вокруг них стал собираться народ.

– Столбы хороши,– сказал незнакомец.– Или ты думаешь, что для пятикратно пресветлого они недостаточно великолепны?

– Пятикратно пресветлому эти превосходные столбы понравятся, а народу...

– Народу? Друг, что ты хочешь этим оказать? Они и народу тоже понравятся, потому что народ цезаря просто обожает.

– А чего ты смеешься?

– Ну, я думаю о цезаре, что это за человек.

Троосул тоже рассмеялся:

– Хе-хе, цезарь, какой же это светлый человек!

– А почему бы ему и не быть светлым? – с улыбкой опросил незнакомец, жадно ловя каждое слово Гая Антония.

– Ну, я думаю, солнце тоже светит, но куда ему до цезаря!

Незнакомец кашлянул:

– Солнце и цезарь – оба они нас греют...

Троссул задумчиво покачал головой: «Этот мерзавец все время срывается у меня с крючка». А потому, наклонившись к самому уху незнакомца, он зашептал:

– А ты не думаешь, что и народ, который сооружает триумфальные арки, и цезарь Тиберий, который под ними проедет,– что все они дурачье?

– Ну, раз ты так думаешь, тогда конечно! – радостно зашептал ему на ухо незнакомец и воскликнул:

– Ликторы! Ликторов сюда!

– Ликторы! – воскликнул одновременно с ним Троссул.– Сюда, ликторы!

Они держали друг друга за горло и оба кричали!

– Ты совершил crimen laesae majestatis, ты оскорбил пятикратно пресветлого!

– Это я-то? Да ты знаешь, кто я?

– А кто я таков, этого ты не знаешь. Но сейчас узнаешь!

И вот уже бегут ликторы.

– Вот этот сказал,– крикнул Троссул,– что цезарь и народ-дурачье!

– А вот этот, будь он проклят,– крикнул незнакомец,– сказал, что все дурачье – и народ, и цезарь!

– Я – Гай Антоний Троссул, начальник арретийских тайных ликторов, а ты кто таков, враг отечества?

– Я-Марций Юлий Плацентий, начальник римских тайных ликторов...

Но было уже поздно представляться друг другу! Горе тому, кто совершает crimen laesae majestatis, кто оскорбляет пятикратно пресветлого цезаря Тиберия и его величие!

Гая Антония Троссула четвертовали у дороги на Кортону, а Марция Юлия Плацентия заживо распилили на Циминском холме в то самое время, когда пятикратно светлый Тиберий въезжал в город потомков этрусков, а народ громогласно возглашал ему навстречу:

– Salve, caesar! – Здравствуй, Цезарь!

И когда вечером эту историю рассказали пятикратно пресветлому, он смеялся до поздней ночи... Будь здоров, цезарь!
Вложение:
182.jpg
182.jpg [ 31.37 Кб | Просмотров: 906 ]

_________________
Думайте!


Вернуться к началу
 Профиль Отправить email  
 
 Заголовок сообщения: Камень жизни
СообщениеДобавлено: 22 ноя 2009 19:50 
Не в сети
.
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 ноя 2009 21:05
Сообщения: 45734
Откуда: Київ
Камень жизни
Ярослав Гашек

В лето от рождества Христова 1460-е игумен Штальгаузенского монастыря в Баварии возносил тайные мо¬литвы всевышнему и всемогущему подателю разума о ниспо¬слании духа святого, который помог бы ему, игумену Леонардусу, отыскать философский камень и эликсир жизни.
Перед ним пылал огонь, нагревавший пузатую реторту, где, шипя, варилось какое-то снадобье, а рядом стояли тигли, ко¬торым предстояло принять в свои недра окончательно расто¬пившееся вещество, чтобы можно было выпарить твердый осадок.
Игумен Леонардус умиленно взывал к милосердному гос¬поду, моля его взглянуть на своего смиренного служителя, ко¬торый, не покидая путей благодати, не обращаясь за советом к дьяволу и не призывая на помощь нечистую силу, ищет фило¬софский камень и жизненный эликсир.
А из соседней трапезной доносился исступленный вопль мо¬нахов, оглашавших строгие готические своды хоровым чтением: «Pater noster, qui est in coelis» [«Отче наш, иже еси на небесах...» (лат.)].
Дружно скандируя каждый слог, они старались перекричать друг друга, голодные и сердитые, так как игумен ради их же спасения сильно ограничил их всех, кроме самого себя, в пище и питье.
Открыв дубовые двери в трапезную, отец Леонардус с про¬светленным лицом произнес:
— Молитесь до захода солнца!
Потом вернулся в свою алхимическую лабораторию, пре¬клонил колени на скамеечке перед распятием и, словно в экс¬тазе, стал молиться:
— Господи боже, спаситель мой, ниспошли луч света на раба твоего, просвети его мысли, чтобы найти ему жизненный эликсир, во спасение христианам, и философский камень. И укажи мне, господи, не грех ли будет опустить ныне в элик¬сир сей пепел от сожженного еретика, который держал у себя черного кота, ходившего на двух ногах и сожженного нами вместе с его одержимым бесовской силой хозяином в честь и славу твою в день храмового праздника у ворот штальгаузенских. А я поступлю по воле твоей.
Вложение:
2693.jpg
2693.jpg [ 68.11 Кб | Просмотров: 15773 ]

Бог не послал знамения. И отец Леонардус сварил пепел сожженного еретика-чародея вместе с пеплом его кота. Потом, тихо вторя завываниям монахов, читающих в соседней трапез¬ной «Отче наш», вылил содержимое реторты в тигли, поставил их на таган и с сердечным, благодатным умилением принялся выпаривать осадок.
Снова спустился сумрак, и отец Леонардус пошел в трапез¬ную, предоставив огню в каменном очаге кипятить клокочущую и шипящую массу.
В трапезной он проникновенным, отечески ласковым голо¬сом сказал монахам несколько слов о божьем милосердии, а за¬тем отпустил их отдыхать, приказав им всем, прежде чем воз¬лечь на свои жесткие ложа, подвергнуть грешную плоть взаимному душеспасительному бичеванию. Наконец, преклонив колени перед неугасимой лампадой, зажег факел и вышел во двор.
Он пошел осматривать монастырское хозяйство, этот милый игумен-хлопотун. Навестить поросят в хлеву: как они себя чув¬ствуют? Вчера они выглядели очень плохо.
Отец Леонардус подозревал, что монахи, тяготясь наложен¬ным на них постом, добрались до каши из отрубей, предназна¬ченной свинкам, и питают ею свои грешные утробы, гневя бога и обкрадывая бедных тварей. За последнее время свинки за¬метно похудели. Это были уже не прежние славные круглые бочонки, такие розовые, аппетитные, что отец Леонардус пел во славу их псалмы, воздавая хвалу создателю. Этих милых божьих созданий было сорок — ровно столько, сколько мона¬хов. Значит, если сорок монахов съедали с ненавистью пищу, приготовленную для сорока свиней, как же можно было ждать, чтобы бедняжки весело похрюкивали на дворе святой обители, оживляя отголосками живой жизни и молодости угрюмую мо¬настырскую тишину.
Пламя факела озарило бедные создания красным светом. Узнав своего пестуна, они захрюкали так печально, что у доб¬рого игумена сжалось сердце.
Вложение:
1.JPG
1.JPG [ 98.22 Кб | Просмотров: 15773 ]

— В каком виде, о братья, предстаете вы предо мной? — скорбно воскликнул старец, глядя на их исхудалые тела; он прослезился и вздохнул.
Потом, увидав пустые корыта, послал проклятие по адресу монахов и пошел звонить в колокол.
Когда монахи опять собрались в трапезной, он обратился к ним с такою речью:
— Вы бичуете бренные тела свои, а сами обкрадываете сви¬ней и нарушаете посты? Бог накажет вас. На колени, негодяи!
Как бы вознесенный над толпой, с лицом, озаренным лу¬чами неугасимой лампады, он воскликнул:
— Покайтесь, жалкие свиньи!
И под пение монахов, затянувших «Misericordia!» («Поми¬луй нас!»), спустился в погреб, где, скрипнув зубами, испил чару вина.
Вернувшись в трапезную, он объявил монахам, что пошлет их пешком в Рим, к папе Иннокентию III — просить прощения у главы христианского мира.
Потом велел идти спать.
А сам пошел в темную каморку, где производил свои опыты, и, сунув факел в очаг, стал рассматривать оставшееся после выпаривания вещество. Оно было тяжелое, с металлическим блеском.
Отец Леонардус побледнел. Нет, это не философский ка¬мень: в старинной книге, принадлежавшей сожженному чаро¬дею, сказано, что философский камень должен быть прозрачен и невесом. А ведь землю для своих опытов он взял с того холма возле Штальгаузена, где прежде была каменоломня и в вели¬кую пятницу, говорят, появляется светлое сияние.
Он упал на колени и заплакал. Устремив взор на распятие, и ударив себя в грудь, промолвил смиренно:
— Вижу, боже, спаситель мой, что я не достоин твоих ми¬лостей!
Потом взял оказавшийся в тиглях зернистый порошок, вы¬нес его во двор и там высыпал.
После этого монахи еще несколько дней постились и худели, так как заботливый игумен, хлопоча о душевном их спасении, следил, чтобы они не трогали каши, предназначенной свиньям.
А свиньи удивительно раздобрели. Трудно даже себе пред¬ставить, чтобы можно было так быстро разъесться после такой длительной голодовки. И чем больше худели монахи, тем быст¬рее поправлялись свиньи. Это просто бросалось в глаза.
И вот однажды отец Леонардус увидал, что свиньи чего-то ищут во дворе, что-то жуют. Подошел поближе: оказывается, они подлизывают получившийся вместо философского камня и выброшенный им во двор порошок.
Он вошел в часовню и пал на колени. Ему сразу стало ясно, что господь смилостивился над ним и он открыл камень жизни — не жизненный эликсир и не философский камень, а питательное средство, животворящий, бодрящий экстракт.
В тот же день он пошел с несколькими монахами на слу¬живший лобным местом холм возле Штальгаузена за землей, необходимой для добычи камня жизни.
Когда этого камня был приготовлен порядочный запас, игу¬мену Леопардусу стало жаль своих бедных, исхудалых монахов. Ему захотелось, чтобы они тоже потолстели, как свиньи: он велел добавить в предназначенную для них черную кашу истол¬ченного в порошок камня жизни и, лакомясь поросенком, с ра¬достью наблюдал, как охотно они ее поедают.
К утру все сорок монахов скончались в страшных муче¬ниях, и отец Леонардус остался один.
Камень жизни был не что иное, как сурьма. Ее открыл в 1460 году игумен Штальгаузенского монастыря в Баварии Лео¬нардус, назвав ее в шутку по-латыни «антимонием» (то есть средством «против монахов»).
Сам отец Леонардус и в дальнейшем всю жизнь разводил свиней, которым сурьма не только не вредит, но от которой они толстеют,— так что по желанию германского императора ему был пожалован графский титул.

скачать pdf:
http://chemistry-chemists.com/N4_2009/189-193.pdf

Вложение:
swine.gif
swine.gif [ 3.78 Кб | Просмотров: 15773 ]

_________________
Думайте!


Вернуться к началу
 Профиль Отправить email  
 
 Заголовок сообщения: Re: Наша служба и опасна и трудна...
СообщениеДобавлено: 27 ноя 2009 18:36 
Не в сети
Редактор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 05 ноя 2009 17:39
Сообщения: 279
А может стоит подобные расказы объединить в одну тему?

_________________
с уважением, редактор журнала Химия и Химики


Вернуться к началу
 Профиль Отправить email  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 30 ноя 2009 14:34 
Не в сети
.
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 ноя 2009 21:05
Сообщения: 45734
Откуда: Київ
Alexander писал(а):
А может стоит подобные расказы объединить в одну тему?

Думаю, что лучше действительно объединить - таких интересных расказов много.


Специальные красители
(глава из книги Виктора Суворова Освободитель)

СК

– Стабилизатор танковой пушки в двух плоскостях, многотопливные танковые двигатели, двухконтурные авиационные двигатели, – проглатывая окончания, торопливо читал секретарь.

Устинов морщился: все не то.

– Новые французские ПТУРС, отработка способов бомбометания с крутого кабрирования, красители для снижения уровня проникающей радиации…

– Стой, что за красители?

Секретарь зашелестел страницами увесистого тома и, открыв нужную, прочитал короткое сообщение: «В американской печати появились сообщения о разработке специальных красителей для стратегических бомбардировщиков. Краситель, нанесенный на корпус бомбардировщика, позволяет снизить уровень проникающей радиации высотных ядерных взрывов. За счет использования этого красителя возможно повысить живучесть стратегических бомбардировщиков и их экипажей при совершении высотных полетов над территорией противника в ходе ядерной войны».

– Оно! – Устинов сунул лист в красную папку и на ходу бросил: – Машину!

Дмитрий Федорович Устинов слыл в ЦК непревзойденным знатоком военных вопросов.

Секрет его успеха был весьма прост: он иногда читал разведсводку Генерального штаба, которая регулярно рассылается всем членам ЦК, но мало кем читается.

В аппарате Устинова несколько секретарей и референтов постоянно занимались лишь тем, что из самой свежей сводки выискивали короткие заметки с броскими заголовками, которые их шеф затем зачитывал на совещаниях в ЦК, потрясая собравшихся глубиной эрудиции.

Совещание в ЦК приближалось к концу. Министр обороны и начальник Генштаба переглянулись: сейчас, мол, начнется демонстрация знаний.

Они не ошиблись. Все взгляды устремились на Устинова. Он встал и не спеша начал:

– Американцы краску разрабатывают для бомбардировщиков, которая снижает уровень радиации.

Военные это сообщение уже читали, и оно на них особого впечатления не произвело: обычное ординарное изменение, которых каждую неделю происходят сотни. Но партаппаратчики оживились. Завязалась дискуссия, в результате которой и было принято решение разработать в кратчайший срок подобную же краску в Советском Союзе.

Маршалы выходили с совещания, не скрывая раздражения: столько времени потеряно, такую чепуху можно и на более низком уровне решать, зачем же ЦК загружать такими пустяками.

Партаппаратчики выходили с совещания с гордостью за своего руководителя, который настолько глубоко знает все детали, все мелочи, всю подноготную военных проблем.

Разработка специальной краски была поручена какому-то НИИ, в котором был создан подотдел по разработке специальных красителей, сокращенно «СК». Через неделю работы подотдел представил объемистый доклад, в котором обосновывалось предложение превращения подотдела в отдел, с включением в него трех подотделов: общего, высотных испытаний и ядерных излучений. Такой отдел был создан. В его состав включили специалистов по радиоактивным излучениям и специалистов по низким давлениям и температурам, ибо краску предстояло использовать именно в таких условиях. Новый отдел приступил к работе, и непроницаемая мгла государственной тайны покрыла всю его деятельность.

Сразу после создания отдел начал быстро разбухать, и немудрено. Испытания красок надо было производить на ядерном полигоне на Новой Земле, а институт находился в Москве. Срочно потребовалось создание филиала на Новой Земле. Кроме того, для испытаний краски нужны были мощные барокамеры, имитирующие условия высотного полета. Но свободных барокамер не было, а их строительство могло затянуться. Поэтому было решено проводить испытания не в лабораторных условиях, а прямо на самолетах. В распоряжение отдела было выделено два старых бомбардировщика, которые почти ежедневно перекрашивали, после чего они поднимались на большую высоту.

Первые испытания в стратосфере вскрыли новые трудности и новые проблемы. Краска создавалась для очень низких температур и в этих условиях вела себя неплохо, но корпус самолета в полете охлаждается неравномерно, а в некоторых местах даже нагревается, особенно на бомбардировщиках «М-4» и «Ту-16», у которых двигатели прижаты к корпусу. В местах соединения двигателей с корпусом краска отваливалась пластами сразу после взлета. Для борьбы с этим явлением был создан отдел термической устойчивости СК.
Вложение:
tu16.jpg
tu16.jpg [ 49.26 Кб | Просмотров: 906 ]

Было и еще множество проблем, для разрешения которых создавались новые группы, подотделы, отделы, лаборатории. Через год после начала работы было признано целесообразным сосредоточить все исследования над данной проблемой в руках одной мощной научно-исследовательской организации, которая получила наименование НИИСК – Научно-исследовательский институт специальных красителей Министерства химической промышленности.

Примерно к этому периоду относятся и первые результаты – создание образцов красителей, действительно снижающих проникающую радиацию.

На создателей СК обрушился поток премий, орденов, медалей, научных степеней и званий.

Для производства красителя был построен мощный комбинат под Новосибирском, и другой, дублирующий, под Саратовом. Краситель был принят на вооружение Дальней авиации, отчего ее неуязвимость резко возросла.

Правда, оставалась нерешенной еще масса проблем, основной из которых была проблема гидроустойчивости СК. При соприкосновении с водой краска теряла все свои защитные качества. После каждого дождя или снегопада все самолеты стратегической авиации приходилось перекрашивать. Перекрашивать приходилось и после каждого полета, ибо на поверхности самолета в полете конденсируется влага, которая через несколько часов полета лишит самолет всей его противоатомной защиты. Представь себе, мой читатель, стратегический бомбардировщик «М-4», у которого длина корпуса 50 метров, а размах крыльев 52 метра. А теперь представь себе советскую стратегическую авиацию с ее дивизиями, корпусами, с заполярными аэродромами и сверхдальними перелетами. И все эти самолеты нужно красить после каждого дождя и каждого полета! Вручную! Ибо от использования распылителей качества краски теряются. Кроме того, стояло множество других проблем. Для их решения было организовано Главное управление специальных красителей – ГУСК. Вначале назвали Главным управлением специальных авиационных красителей, но тогда в сокращении получилось неблагозвучие – ГУСАК.
Вложение:
imp.jpg
imp.jpg [ 20.89 Кб | Просмотров: 906 ]

Новому управлению были подчинены два комбината, три НИИ: НИИСК, НИИУСК – устойчивости красителей, и технологический, который занимался разработкой оборудования и организацией производства на действующих комбинатах. Технологический институт, кроме всего прочего, занимался проблемами снижения себестоимости красителя.

Для подготовки специалистов для новой отрасли были организованы два техникума и несколько ПТУ.

После создания Главного управления в Москве было созвано всесоюзное совещание по проблемам спецкрасителей, совершенно секретное, разумеется. Совещание происходило в Военной академии химической защиты. Присутствовали представители Министерства обороны. Генерального штаба. Главного командования ВВС и командования Дальней авиации, представители химической, авиационной, ядерной промышленности, представители многочисленных научно-исследовательских организаций и учреждений.

Шла бурная дискуссия. Кто-то попробовал подсчитать стоимость одного килограмма краски, получалась фантастическая цифра, кто-то предлагал строить специальные ангары для стратегических бомбардировщиков – предлагались проекты гигантских сооружений высотой 25 метров, предлагались специальные пленки для защиты краски от непогоды. Кто-то предложил не красить самолеты после каждого дождя, а красить только перед началом боевых действий. Генеральный штаб резко отклонил такое предложение, ибо существуют сотни признаков, по которым иностранная разведка определяет начало настоящей подготовки к войне от простой демонстрации мощи. Если они получат данные, что все стратегические бомбардировщики на всех аэродромах одновременно начали перекрашиваться, это может навести на некоторые выводы.

В общем, было много шума, много споров, аргументов и контраргументов, дельных и не совсем дельных предложений, но совещание явно заходило в тупик. Вот тогда-то в президиум и поступила записка: «Имею кардинальные решения по ряду принципиальных вопросов. Прошу слова. Студент четвертого курса М. Касатонов»

Устинов поморщился, откуда в зале студенты взялись? Ему объяснили, что присутствует только один студент, который, изучая спецкрасители, увлекся ими всерьез и внес ряд ценных технических новшеств в технологию СК.

Студент в поношенной клетчатой ковбойке и в старомодных круглых очках на остром носу поднялся на трибуну. На его появление зал не реагировал. Каждый продолжал доказывать соседу свое единственно верное решение. Но студент был настойчив, постучал пальцем по микрофону и дождался, пока зал обратит на него внимание. Удостоверившись, что его слушают, он начал:

– Задача: бомбардировщик «М-4» над Соединенными Штатами. Краситель абсолютный – совершенно не пропускает радиацию. Допустим, нам удалось такой разработать. Высота 15 000 метров. В километре от самолета происходит подрыв стандартного ЯЗУ ракеты «Найк Геркулес», тротиловый эквивалент 10 килотонн. Вопрос: что произойдет с бомбардировщиком? Ответ: его сомнет ударной волной. Вывод: спецкраситель нужен стратегическому бомбардировщику, как мертвому припарки!

Зал взревел.


Вложение:
d003a4d4e218a2650d3ec655cd294b7c.jpg
d003a4d4e218a2650d3ec655cd294b7c.jpg [ 60.21 Кб | Просмотров: 906 ]

Спецкраситель давно для многих тысяч людей стал изумительной кормушкой. Главное управление не успело еще организоваться, а уж обросло сетью закрытых спецмагазинов и столовых, зонами отдыха, санаториями и персональными дачами (вредное производство!) Сколько народу успело защитить диссертации, сколько премий и орденов получено и обмыто! Как жилось-то привольно! С особыми льготами, ядерные исследования как-никак! Приятно, живешь за зеленым забором, а тысячи охранников со сторожевыми псами тебя охраняют! Красота! Какой городок отстроили! Чистота, порядок, кругом сосновый бор, ни хулиганства, ни очередей в магазинах. Для детей спецшкол понастроили с особо отобранными преподавателями, бассейны, пруды, стадионы. И вот на тебе! Все прахом!

Но доводы студента были железными, незачем защищать самолет от одного поражающего фактора, пока от других нет самолету в воздухе никакой защиты, ни от ударной волны, ни от светового излучения, ни от электромагнитного импульса, который начисто выводит всю электронику из строя.

В тот же день в 21.00 полное содержание речи студента Касатонова было доложено Центральному Комитету, а в 21.03 Главное управление специальных красителей прекратило свое существование.

И никому не хотелось вспоминать, что работы тянулись 11 лет и что вся затея стоила миллиарды рублей.

И уж конечно, никому не хотелось вспоминать того, что началось все со страстного желания товарища Устинова продемонстрировать свою осведомленность в последних достижениях западной технологии, с маленькой заметки в провинциальной американской газете. Наверное, очень маленькая фирма пыталась сделать себе рекламу. Серьезные люди на такое сообщение внимания не обратили. А если и обратили, то проблему рассматривали не с одной точки зрения, а со многих, комплексно.

_________________
Думайте!


Вернуться к началу
 Профиль Отправить email  
 
 Заголовок сообщения: Re: Поучительные расказы
СообщениеДобавлено: 30 ноя 2009 20:41 
Не в сети
Гуру
Гуру
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 12 ноя 2009 19:00
Сообщения: 1518
Откуда: Одесса - мой город родной!
Последняя статья - болезненная пощечина всей системе - от Осоавиахима до ЦК.
Но в книгах Резуна есть и более острые моменты. Отражающие всю костность и неприспосабливаемость системы, ее твердолобый бюрократизм и совершеннейшую слепоту.
К сожалению, многое осталось таким же и по сей день. И, если в политике вмешательство СМИ все еще позволяет крови циркулировать, то в сфере медобеспечения, образования, жилкоммунхозяйства и т.д., иными словами - там, где чиновники без стыда и страха продолжают чинить произвол и бесконтрольность, там запах гниения буквально не дает вздохнуть. Основная задача "вышестоящих" - задавить любые проявления инициативы, рационализации, экономии и новаторства на корню. Ибо несовершенство системы позволяет списывать на "изношенность оборудования" и другие непредвиденные расходы весьма большие средства, которые пропадают не в бюджетных дырах, а в карманах именно этих "ответственных работников".

_________________
С уважением, Дмитрий Голуб

Ничто не обходится нам так дешево и не ценится окружающими так дорого, как простая вежливость
Мигель Сервантес


SGS - when you need to be sure


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: Поучительные расказы
СообщениеДобавлено: 30 ноя 2009 20:49 
Не в сети
.
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 ноя 2009 21:05
Сообщения: 45734
Откуда: Київ
С тех пор мало что изменилось. Другие места из книг Суворова затрагивать не хотелось, но эта глава имеет прямое отношение к нашей науке.
Ведь аналоги "НИИ специальных красителей" работают и до сих пор - это большинство наших институтов. Практически все они работали на военное министерство (язык не поворачивается назвать его министерством обороны). Теперь военная тематика исчезла, а институты продолжают по инерции работать - бог знает над чем.

_________________
Думайте!


Вернуться к началу
 Профиль Отправить email  
 
 Заголовок сообщения: Re: Поучительные расказы
СообщениеДобавлено: 30 ноя 2009 21:03 
Не в сети
Гуру
Гуру
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 12 ноя 2009 19:00
Сообщения: 1518
Откуда: Одесса - мой город родной!
[quote 'Дж.Оруэлл. 1984']ВОЙНА - ЭТО МИР[/quote]

Применимо к МинОбразу:
НЕЗНАНИЕ - СИЛА

А насчет того, что могут работать по инерции... Говорят, если таракану оторвать голову. он сможет без головного мозга бегать еще целых 30 дней. После чего умрет от голода и жажды.
Все бесполезные ныне НИИ должны умереть в относительно недолгое время. Просто выйдут на пенсию "старые кадры", или же вымрут путем естественного отбора.
Динозавры не умели приспосабливаться. У нах был слишком большой желудок и слишком маленький мозг. Это не мешало им быть сильными и страшными. Но, посудите сами, видели ли Вы хоть одного живого динозавра?
Бюрократия может долго сопротивляться смерти. Она может оттягивать день своей кончины. Она может даже немного регенерироваться. Но там, где бюрократия поразила мозг, там уже витает в воздухе запах тлена, и кончина уже не за горами. Смерть приходит рано, смерть приходит поздно, но она приходит неотвратимо. У бюрократии слишком большой аппетит и слишком слабый мозг. Поэтому все остатки бюрократии рано или поздно постигнет участь динозавров. И, дай Боже, чтобы это произошло еще на нашем веку.

_________________
С уважением, Дмитрий Голуб

Ничто не обходится нам так дешево и не ценится окружающими так дорого, как простая вежливость
Мигель Сервантес


SGS - when you need to be sure


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: Поучительные расказы
СообщениеДобавлено: 17 дек 2009 21:40 
Не в сети
.
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 ноя 2009 21:05
Сообщения: 45734
Откуда: Київ
Беспристрастный подход
(Антропоцентризму и геоцентризму посвящается)

Цитата:
Дорогой коллега... Я говорил Вам тогда, что предполагаю наличие существ, способных жить при высоких температурах на горячих, полужидких планетах, и что я намерен провести исследования в этом направлении. Вам угодно было выразить сомнения в успехе подобного предприятия. Итак, вот Вам доказательства. Выбрав огненную планету, я подошел к ней на возможно меньшее расстояние и опустил на длинном асбестовом шнуре огнеупорный киноаппарат и микрофон; таким способом мне удалось получить очень интересные кадры. Позволяю себе приложить к этому письму небольшой образец.

Научное любопытство терзало меня столь сильно, что, едва окончив читать, я вложил пленку в аппарат, повесил на двери сорванную с кровати простыню и, погасив свет, включил проектор. Сначала на импровизированном экране мелькали только цветные пятна, доносились хриплые звуки и потрескивание, словно в печи полыхали поленья, но затем изображение обрело резкость.
Вложение:
Комментарий к файлу: Огненная планета
1.jpg
1.jpg [ 57.82 Кб | Просмотров: 15637 ]

Солнце заходило за горизонт. Поверхность океана трепетала, по ней пробегали маленькие синие огоньки. Пламенные облака бледнели, мрак сгущался. Проглянули первые слабые звезды. Молодой Кралош только что сошел со своего стержневища, чтобы насладиться вечерней прогулкой после целого дня утомительных занятий. Он никуда не спешил; мерно шевеля жамбрами, он с наслаждением вдыхал свежие, ароматные клубы раскаленного аммиака. Кто-то приближался, едва виднеясь в сгущающемся сумраке. Кралош напряг слух, но, когда неизвестный подошел ближе, юноша узнал в нем своего друга.

– Какой прекрасный вечер, не правда ли? – сказал Кралош.

Его друг переступил с обойни на обойню, до половины высунулся из огня и ответил:

– Действительно, чудесный. Нашатырь уродился в этом году замечательно, знаешь?

– Да, урожай, похоже, будет богатый.

Кралош лениво заколыхался, перевернулся на живот и, вытаращив все свои зрелки, засмотрелся на звезды.

– Знаешь, приятель, – сказал он чуть погодя, – каждый раз, когда я смотрю в ночное небо, я не могу отделаться от мысли, что там, далеко-далеко, есть иные миры, похожие на наш, точно так же населенные разумными существами...

– Кто говорит здесь о разуме?! – послышалось рядом. Оба юноши повернулись к подошедшему, чтобы его разглядеть, и увидели сучковатую, но еще крепкую фигуру Фламента. Седой ученый приближался к ним величественной походкой, а будущее потомство, похожее на виноградные кисти, уже набухало и пускало первые ростки на его развесистых плечах.

– Я говорил о разумных существах, обитающих на других планетах... – ответил Кралош, топорща трешую в почтительном приветствии.

– Кралош говорит о разумных существах на других планетах?.. – переспросил ученый. – Поглядите на него! На других планетах!!! Ах, Кралош, Кралош! Что ты делаешь, юноша? Даешь волю фантазии? Ну что же... одобряю... в такой прекрасный вечер можно... А правда, сильно похолодало, вы не чувствуете?

– Нет, – ответили оба юноши в один голос.

– Конечно, молодой огонь, знаю. Однако сейчас едва восемьсот шестьдесят градусов, напрасно не взял я накидку на двойной лаве. Ничего не поделаешь, старость... Так ты говоришь, – продолжал он, поворачиваясь спиной к Кралошу, – что на других планетах есть разумные существа? И каковы же они, по-твоему?

– Точно этого знать нельзя, – ответил несмело юноша. – Думаю, что самые разные. Как я слышал, не исключено появление живых организмов и на более холодных планетах из вещества, называемого белком.

– От кого ты это слышал?! – гневно воскликнул Фламент.

– От Имплоза. Это тот молодой студент-биохимик, который...

– Молодой дурак, скажи лучше! – вспыхнул гневно Фламент. – Жизнь из белка?! Живые белковые существа? И тебе не стыдно повторять такую чепуху в присутствии своего учителя?! Вот плоды невежества и самонадеянности, распространяющихся с устрашающей быстротой! Знаешь, что следовало бы сделать с твоим Имплозом? Обрызгать его водой, вот что!

– Но, уважаемый Фламент, – осмелился возразить друг Кралоша, – почему ты требуешь для Имплоза такой страшной казни? Не мог бы ты сам рассказать нам, как могут выглядеть существа на других планетах? И разве они не могли бы занимать вертикальное положение и передвигаться на так называемых ногах?

– Кто тебе это сказал?

Кралош испуганно молчал.

– Имплоз... – прошептал его друг.
Вложение:
Комментарий к файлу: Огненная планета
.liveinternet.ru.jpg
.liveinternet.ru.jpg [ 36.63 Кб | Просмотров: 15637 ]

– Ах, оставьте меня в покое с вашим Имплозом и его выдумками! – вскричал ученый. – Ноги! Вот уж, конечно! Как будто еще двадцать пять пламеней назад я не доказал вам математически, что двуногое существо, поставленное вертикально, немедленно перевернется вверх тормашками! Я даже сделал соответствующую модель и схему, но что вы, лентяи, можете знать об этом? Как выглядят разумные существа на других планетах? Я тебе не скажу, сообрази сам, научись мыслить! Прежде всего у них должны быть органы для усвоения аммиака, не так ли? А какой орган справится с этим лучше, чем жамбры? И они должны передвигаться в среде, умеренно плотной, умеренно теплой, как наша. Должны, верно? Вот видишь! А чем это делать, как не обойнями? Так же будут формироваться и органы чувств: зрелки, трешуя, сяжки. И они должны быть подобны нам, пятеричникам, не только устройством тела, но и общим образом жизни, ибо известно, что пятеричка – основной элемент нашего семейного устройства; попробуй выдумай что-нибудь другое, мучь свое воображение сколько хочешь, и все равно ничего не выйдет! Да, для того, чтобы основать семью, чтобы дать жизнь потомству, должны соединиться Дада, Гага, Мама, Фафа и Хаха. Ни к чему взаимная симпатия, ни к чему планы и мечты, если не хватит представителя хоть одного из этих пяти полов; однако такая ситуация, увы, встречается в жизни и называется драмой четверицы, или несчастной любовью... Так вот, ты видишь, что если рассуждать без малейшей предвзятости, если опираться только на научные факты, если строго следовать логике и смотреть на вещи холодно и объективно, то придешь к неоспоримому выводу, что всякое разумное существо должно быть подобно пятеричнику... Да. Ну, надеюсь, теперь-то я вас убедил?

Из книги Станислав Лем Звездные дневники Ийона Тихого
полный текст: http://lib.rus.ec/b/142081/read

_________________
Думайте!


Вернуться к началу
 Профиль Отправить email  
 
 Заголовок сообщения: Re: Поучительные расказы
СообщениеДобавлено: 06 янв 2010 16:43 
Не в сети
.
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 ноя 2009 21:05
Сообщения: 45734
Откуда: Київ
Альтруизин или правдивое повествование о том, как отшельник Добриций космос пожелал осчастливить и что из этого вышло
Станислав Лем

Однажды летом, когда конструктор Трурль занят был подрезанием веток кибарбариса, который рос у него в саду, увидел он, что к дому его приближается оборванец, видом своим пробуждавший жалость и ужас. Все члены этого робота-горемыки перевязаны были веревками, недостающие сочленения заменены прогоревшими печными трубами, вместо головы имел он горшок — старый, дырявый, в коем мышление его, заедая, дребезжало и искрилось, шея была укреплена кое-как железкой из садовой ограды, в открытом животе болтались коптящие катодные лампы, которые этот несчастный придерживал свободной рукой, а другой неустанно подкручивал развинченные свои винтики; когда же, ковыляя, вошел он в калитку Трурлева дома, сгорели у него четыре предохранителя сразу и начал он, в клубах дыма и чаду шипящей изоляции, рассыпаться прямо на глазах у конструктора. Тот же, преисполненный жалости, схватил немедля отвертку, плоскогубцы, просмоленную обмотку и поспешил на помощь к скитальцу, причем оный многократно лишался чувств, нестерпимо скрежеща шестеренками по причине общей десинхронизации; однако ж удалось-таки Трурлю привести его более-менее в чувство; уже перевязанного, усадил он его в гостевом покое, и, пока бедняга жадно подпитывался от батареи, Трурль, не в силах долее сдержать любопытства, принялся выспрашивать, что довело его до столь ужасающего состояния?

— Милостивец мой, — ответствовал незнакомец, все еще подрагивая магнитами, — зовусь я Добриций; я пустынник-отшельник, вернее, был таковым; провел я в пустыне шестьдесят и семь лет в размышлениях благочестивых. Но как-то утром одолело меня сомнение, правильно ли я поступаю, удалившись от мира? Смогут ли все мои бездонные размышленья и вся пытливость моя духовная удержать хоть одну заклепку от выпадения? Не есть ли первейший мой долг нести помощь ближним, а о собственном спасении мыслить во вторую лишь очередь? Ужели…

— Ладно, ладно, пустынник, — остановил его Трурль. — Состояние твоего духа в то утро мне, в общем-то, ясно. Рассказывай, что было дальше.

— Отправился я на Фотуру, где свел случайно знакомство со знаменитым конструктором по имени Клапауций.

— Ах, может ли это быть? — воскликнул Трурль.

— Что ты сказал, господин мой?

— Так, ничего! Продолжай.

— То есть познакомился я с ним не вдруг; он был большой вельможа, ехал в автокарете, с коей мог толковать, как я с тобою; и вот, когда я, непривычный к городскому движению, замешкался посреди улицы, карета сия изобидела меня весьма непристойным словом, и я мимо воли огрел ее посохом по фонарю; тут она взъярилась уже не на шутку, однако ж седок усмирил ее, а меня пригласил внутрь. И рассказал я ему, кто я, и почему покинул пустыню, и что не знаю я, как должно мне теперь поступать; он же намерение мое похвалил и представился сам, а после пространно рассказывал о трудах своих и творениях; под конец же поведал мне претрогательную историю Хлориана Теоретия, двухименного Ляпостола, достославного мыслянта и мудролюба, коего печальной кончины он сам был свидетелем. Изо всего, что сказывал он о «Писаниях» сего Великого Робота, особливо запала мне в душу история об энэсэрцах. Случалось ли тебе, милостивец, слышать о сих созданиях?

— Разумеется. Речь идет о единственных в Космосе существах, достигших Наивысшей Ступени Развития, не так ли?

— В точности так, господин мой, познания твои преизрядны! И вот, сидючи рядом со славным Клапауцием в его карете (которая беспрестанно ужаснейшие проклятия изрыгала в толпу, неохотно уступавшую нам дорогу), подумал я, что кто-кто, а сии существа, столь разумные, что дальше уж некуда, наверное знают, как должно поступать, ежели ощущаешь такой позыв к добру и такое желание оказывать его ближним, как я. И я немедля осведомился у Клапауция, где обитают энэсэрцы и как их найти? Он же лишь усмехнулся как-то странно, покачал в задумчивости головою и ничего не ответил. Я не посмел переспрашивать; но после, когда мы уже сидели в корчме за жбаном ионной похлебки (ибо карета, вконец охрипнув, обезголосела и дальнейшее путешествие пришлось вельможному Клапауцию отложить до следующего дня), благодетель мой повеселел и, глядя на пары, кои лихо отплясывали киберантеллу под веселые звуки оркестрика, почел за благо довериться мне и такую поведал историю… Но не утомил ли тебя мой рассказ?

— Да нет же, нет! — живо возразил Трурль. — Я весь внимание.

«Почтеннейший мой Добриций! — молвил господин Клапауций в оной корчме, когда с танцоров уже искры сыпались градом. — Знай, что история несчастного Ляпостола тронула меня до глубины души и я решил, что должен без промедленья отправиться на поиски оных существ, превосходно развитых, неизбежность появления коих обосновал он чисто логически и теоретически. Главную, однако, трудность сего предприятия видел я в том, что всякая космическая раса мнит себя самое наиболее развитой, так что расспросами я ничего не добьюсь; лететь же на авось было бы потому рискованно, что в Космосе, как следовало из моих вычислений, имеется около четырнадцати сантигигагептатрибиллионардов вполне разумных обществ, так что сам видишь, что с отысканием нужного адреса имелись определенные трудности. Рассматривал я это дело так и эдак, рылся в библиотеках и старинных фолиантах, пока не нашел наконец одно важное указание в сочинениях некоего Трупуса Бредониуса, который тем отличался, что пришел к тем же выводам, что и Ляпостол, только на триста тысяч лет раньше, но в совершенном оказался забвении. Отсюда видно, что нет ничего нового под любым из солнц, и даже кончил Трупус так же, как Хлориан… Впрочем, это не суть важно. Из этих с трудом разобранных мною обрывков я дознался, как искать энэсэрцев. Бредониус доказывал, что надобно обшаривать звездные скопища, стремясь обнаружить нечто совсем невозможное; и ежели таковое отыщется, можно не сомневаться, что там-то они и находятся. Спору нет, указание это было по видимости темным, но для чего дана нам ясность ума? Я не мешкая снарядил корабль и пустился в дорогу. Об испытаниях, постигших меня в пути, умолчу; скажу лишь, что в конце концов я приметил в звездной пыли звезду, тем отличную от всех прочих, что она была квадратная. Ах! Сколь же я был изумлен! Ведь каждый младенец знает, что звезды все до единой круглые и о какой-либо их угловатости, да еще строго квадратной, и думать нечего! Я немедля подвел корабль к небывалой звезде и вскоре заметил планету, тоже четырехугольную и к тому же снабженную по углам оковками с замочными скважинами. Чуть поодаль кружила другая планета, уже совершенно обычная; наведя на нее зрительную трубу, я увидел шайки роботов, которые ломали кости собратьям; таковое зрелище не слишком склоняло к высадке. Поэтому я вернулся к оставшейся за кормой сундукастой планете и основательно обшарил ее дальноглядом. И сколь же сладостная меня охватила дрожь, когда на одной из ее колоссальных оковок я обнаружил увеличенную в окулярах, искусно вырезанную монограмму, что из трех состояла букв: НСР!

— О небо! — сказал я себе. — Это здесь!

Однако, обращаясь вокруг планеты до головокружения, я не мог отыскать на ее песчаных равнинах ни души и, приблизившись на расстояние шести миль, различил скопление темных точек, которые в поле зрения сверхтелескопа оказались обитателями оного небесного тела. Было их около сотни; они валялись вразброс на песке, и эта безжизненность изрядно меня встревожила; но я убедился, что время от времени то один, то другой с наслаждением почесывается; столь очевидные признаки жизни склонили меня к высадке. Я не мог дождаться, пока ракета — как обычно, раскалившаяся в атмосфере — остынет, выскочил из нее, перепрыгивая через три ступеньки, и устремился к туземцам, крича на бегу:

— Извините! Это здесь Наивысшая Ступень Развития?!!

Никто, однако, и ухом не повел. При виде такого безразличия я оторопел, а затем внимательно огляделся вокруг. Равнину заливало сиянье квадратного солнца. Из песка тут и там торчали какие-то поломанные колесики, пучки соломы, бумажки и прочий мусор, а туземцы покоились среди него как попало, кто на спине, кто на животе, а один из лежавших поодаль даже задрал обе ноги и небрежно целился ими в зенит. Я обошел вокруг того, что лежал поближе. Он не был роботом, но не был и человеком — или другим каким-нибудь белковцем из вида трясучих. Правда, лицо у него было довольно пухлое, с румяными щеками, но вместо глаз — две маленькие свирели, а в ушах — кадильница, обволакивающая его облаком благовонного дыма. На нем были орхидеевые штаны с синими лампасами, обшитыми клочками грязной, исписанной бумаги, а на ногах что-то вроде полозьев; в руках он держал пряничную глазурованную бандуру, с напочатым грифом, и при этом тихо и равномерно храпел. Протирая глаза, слезившиеся от дыма кадильницы, я попробовал прочесть каракули на бумажках, вшитых в лампасы штанов; но разобрать удалось лишь некоторые. Надписи были довольно странные, например: N7 — БРИЛЛИАНТ-ГОРА ВЕСОМ СЕМЬ ЦЕНТНЕРОВ; N8 — ДРАМАТИЧЕСКОЕ ПИРОЖНОЕ: ПОЕДАЕМОЕ, РЫДАЕТ, ЧИТАЕТ МОРАЛЬ ИЗ БРЮХА, ЧЕМ НИЖЕ СПУСТИЛОСЬ, ТЕМ ВЫШЕ ПОЕТ; N10 — ГОЛКОНДРИНА ДЛЯ ДЮМБАНИЯ, ВЗРОСЛАЯ, — и другие, коих я уже не припомню. Когда же, изрядно всем этим ошарашенный, я дотронулся до одной из бумажек, в песке у самой ноги лежащего образовалась воронка и тоненький голосок оттуда спросил:

— Что, уже? — Кто это? — воскликнул я. — Это я, Голкондрина… начинать? — Нет, не надо! — поспешно ответил я и отошел от этого места. У следующего туземца голова была в виде колокола с тремя рогами — и дюжина рук, побольше и поменьше, причем две маленькие массировали ему живот; уши длинные и оперенные; на голове — шапка с небольшим пурпурным козырьком, на котором кто-то невидимый ссорился, должно быть, с другим невидимым; то и дело взлетали и разбивались маленькие тарелочки; а под спину было подложено что-то вроде бриллиантовой подушечки-думки. Субъект этот, когда я остановился возле него, сорвал с головы один рог, понюхал и, отшвырнув его с неудовольствием, насыпал себе внутрь горсть грязного песка. Совсем рядом лежало нечто, что я поначалу принял за двух близнецов; потом решил, что это обнявшиеся возлюбленные, и хотел уже деликатно удалиться, но оказалось, что это просто-напросто была не одна особа, и не две, а полторы. Голова у нее была вполне обычная, человеческая, только уши поминутно отрывались и порхали вокруг, трепыхаясь, как бабочки. Веки были опущены, зато многочисленные бородавки на лбу и щеках, снабженные крохотными глазками, пялились на меня с явной неприязнью. Грудь у странного этого существа была широкая, рыцарская, со множеством дыр, словно бы кое-как просверленных, — из них торчала облитая малиновым сиропом пакля; нога всего лишь одна, зато крайне толстая, обутая в сафьяновую туфлю с бархатным колокольчиком; у его локтя высилась груда огрызков то ли от груш, то ли от яблок. Все более изумляясь, шел я дальше и встретил робота с человеческой головой, в носу у которого торчал малюсенький органчик с рыбками; второй лежал в луже клубничного варенья, а у третьего в спине была открытая створка, за которой виднелось его кристаллическое нутро; там разыгрывали любопытные сцены какие-то заводные гномики, но то, что они вытворяли, было так непристойно, что я зарумянился от стыда и отскочил как ошпаренный. При этом я потерял равновесие и упал; вставая же, прямо перед собой увидел еще одного обитателя планеты: совершенно голый, он чесал себе спину золотою чесалкой и при этом блаженно потягивался, хотя головы у него не было. Последняя, отодвинутая на удобное расстояние, с шеей в песке, считала языком зубы в широко открытом рту. Лоб у нее был медный с белой каемкой, в одном ухе серьга, в другом прутик, а на прутике надпись печатными буквами: МОЖНО. Сам не зная почему, я потянул за прутик, и вслед за ним из уха этого голого существа показалась нитка с леденцом и визитной карточкой, на которой стояло: ДАЛЬШЕ! Я тянул, пока нитка не кончилась, — на конце у нее болталась маленькая бумажка, и тоже с надписью: ЧТО, ИНТЕРЕСНО? А ТЕПЕРЬ ВОН!

Все увиденное лишило меня чувств, умственной жизни, а равно и дара речи. Встав наконец с песка, я побрел дальше в надежде встретить кого-нибудь, кто был бы похож на существо, способное ответить на один хотя бы вопрос. В конце концов мне показалось, что я нашел его, а именно маленького толстяка, который сидел спиною ко мне, занятый чем-то, что он держал на коленях. У него была лишь одна голова, два уха и две руки, так что я, обходя его слева, начал:

— Простите, я ведь не ошибаюсь, это вы изволили достичь Наивысшей Ступени Ра…

Но слова эти замерли у меня на устах. Сидящий даже не шелохнулся, не похоже было, что он слышал хоть слово. Нельзя не признать: он был действительно занят, ибо держал на коленях собственное лицо, отделенное от остальной головы, и, тихонько вздыхая, ковырял пальцем в носу. Мне сделалось не по себе. Но удивление вскоре перешло в любопытство, а любопытство — в стремление немедля узнать, что, собственно, происходит на этой планете. Я принялся бегать от одного туземца к другому, взывая к ним громко и даже визгливо; спрашивал, грозил, умолял, уговаривал, заклинал, а когда все это оказалось напрасным, схватил за руку того, что ковырял себе пальцем в носу, но тотчас отпрянул в ужасе: его рука осталась в моей, а он как ни в чем не бывало пошарил рядом в песке, достал оттуда другую руку, такую же, но с лакированными в оранжевую клеточку ногтями, дунул на нее и приложил к плечу, и она тотчас же Приросла. Тогда я с любопытством нагнулся над той рукой, которую только что вырвал у него, а та вдруг щелкнула меня по носу. Тем временем солнце зашло двумя углами за горизонт, ветерок стих; а обитатели Энэсэрии потихоньку почесывались, потирались, позевывали, явно готовясь ко сну; один взбивал бриллиантовую перинку, другой аккуратно укладывал возле себя нос, уши, ноги. Смеркалось, так что я, потоптавшись еще тут и там, начал тоже устраиваться на ночлег. Я вырыл в песке широкую лунку и, вздыхая, улегся в нее, устремив взор в темно-синее, усыпанное звездами небо. Я думал, что делать дальше, и сказал себе:

— Воистину, все указывает на то, что я и в самом деле нашел планету, предсказанную Трупусом Бредониусом и Хлорнаном Теоретием Ляпостолом, Наивысшую Цивилизацию Мироздания, которая состоит из пары сотен существ, не людей и не роботов, валяющихся среди хлама и мусора на бриллиантовых думках, под алмазными одеялами в пустыне и не занятых ничем, кроме потирания да почесывания; не иначе, кроется тут какая-то страшная тайна, и что бы там ни было — не успокоюсь, пока ее не открою!!

И дальше я размышлял:

— Ужасная это, должно быть, загадка, покрывшая мраком все на этой планете квадратной, с квадратным солнцем, бесстыдными гномиками в спине и леденцами в ухе! Мне-то всегда казалось, что коли уж я, вполне заурядный робот, предаюсь занятиям ученым и умственным, то каковы же должны быть пытливость и умственность между существ, развитых лучше, не говоря уж о существах совершенных! Похоже, до разговоров, в особенности со мною, они не большие охотники. А нужно непременно разговорить их — но как? Пожалуй, придется так их донять, так досадить им, так допечь их своим приставаньем, чтоб я им поперек горла стал! Есть, правда, в этом известный риск; ведь им меня уничтожить легче, чем мне — ничтожную блошку. Однако невозможно поверить, что они решатся на столь жестокие меры, а впрочем, жажда познания снедает меня! Была не была! Попробую!

С этой мыслью я вскочил в полной уже темноте и принялся вопить благим матом, кувыркаться, подскакивать да подпрыгивать, пинать лежащих поближе, сыпать песок им в глаза, резвиться, приплясывать, рычать, пока не охрип совершенно; тогда сел я, выполнил несколько гимнастических упражнений и снова бросился к ним, точно бешеный буйвол; они же поворачивались ко мне спиною, подсовывая для бодания бриллиантовые думки либо перинки, а когда кувыркнулся я в пятисотый, должно быть, раз, мелькнуло у меня в замороченной голове: „Воистину, вот подивился бы сердечный приятель мой, ежели мог бы узреть меня в эту минуту и увидеть, чем я занимаюсь на этой планете, что достигла Наивысшей Ступени Космического Развития!!“ Это, впрочем, отнюдь не помешало мне по-прежнему вскрикивать да притоптывать. И слышу, как они шепчутся:

— Коллега!..

— Ну что?

— Слышишь, что вытворяет?

— Небось не глухой.

— Чуть голову мне не разбил.

— Надень другую.

— Да он спать не дает.

— А?

— Спать, говорю, не дает…

— Из любопытства, видать, — добавил шепотом третий.

— Уж больно оно его допекает!

— Ну так как, сделать с ним что-нибудь или пускай изводит нас дальше?

— Но что?

— А кто его знает! Может, характер ему переменить?

— Да вроде как-то нехорошо…

— А чего он такой настырный? Слышь, как воет?

— Ладно, я тогда мигом…

О чем-то они меж собой пошептались, в то время как я по-прежнему выл, стонал и подпрыгивал, обратившись в ту сторону, откуда доносился шепот. Я стоял на голове — то есть головой на животе одного из них, — как вдруг меня объяла черная ночь небытия; чувства мои помрачились, но продолжалось это — так мне, по крайней мере, показалось, когда я очнулся, — какую-то долю секунды. Все мои кости еще ныли от подпрыгиваний и приседаний, но я уже был не на планете. Я сидел, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой, в главном салоне своего корабля, а поддерживала меня сущая гора банок с вареньем, губных гармоник и марципановых медвежат, шарманок с бриллиантовыми колокольчиками, дукатов, талеров, золотых сережек, браслетов и прочих сокровищ, от которых сияние исходило такое, что пришлось зажмурить глаза. Когда же я с огромным усилием выкарабкался из этой горы драгоценностей, то в окне увидел звездный пейзаж, а в нем — ни следа квадратного солнца; вскоре измерения показали, что пришлось бы мчаться полным ходом шесть тысяч лет, чтобы вернуться в его окрестности. Так избавились от меня энэсэрцы, когда я чересчур их допек; смекнув, что даже возвращение ничего мне не даст — ибо нет для них ничего проще, нежели снова выслать меня, гиперспециальным манером или же подпространственным, туда, где раки зимуют, — решил я взяться за дело методом совершенно иным, почтеннейший мой Добриций…» — так закончил рассказ свой славный конструктор Клапауций…

— И больше ничего не сказал? Не может этого быть! — воскликнул Трурль.

— О! Сказал! Сказал, милостивый мой господин, и отсюда-то проистекла вся моя трагедия! — отвечал изувеченный робот. Когда я спросил, что намерен он учинить, он склонился ко мне и сказал:

— Поначалу задача казалась мне безнадежной. Однако я отыскал решение. Ты, отшельник, — простой, неученый робот, и не постигнешь тонкостей моего ремесла, так что не будем об этом; впрочем, в принципе дело довольно простое: надо построить цифровое устройство, способное моделировать все сущее. Это устройство, запрограммированное нужным манером, смоделирует нам Наивысшую Ступень Развития… и тогда уж, спрашивая его, мы получим Окончательные Ответы!

— Но как построить таковое устройство? — спросил я. — И можно ли быть уверенным, вельможный Клапауций, что он не пошлет нас, после первого же вопроса, куда подальше, тем гиперспособом, каковой дерзнули употребить против тебя энэсэрцы?

— Ах, это уж пустяки, — сказал он. — Положись на меня; я буду спрашивать о Тайне энэсэрцев, а ты — о том, как всего лучше применить природное твое отвращение ко злу, благородный Добриций!

Излишне было бы говорить, господин мой, что необычайная меня охватила радость и немедля принялся я пособлять Клапауцию в конструировании устройства. Оказалось, что господин Клапауций воздвигал его в точности по чертежам мученически скончавшегося Хлориана Теоретия Ляпостола; то был знаменитый Боготрон, им задуманный, устройство, которое может все в радиусе всего Космоса; причем, неудовлетворенный этим названием, господин Клапауций не уставал в придумывании иных, одно другого замысловатее, именуя громаду сию то Всемогутором, то Омнигенерическим Ультиматом, то опять же Онтогениусом; впрочем, не в названиях дело, довольно будет сказать, что по прошествии года и шести дней была воздвигнута страшенная аппаратура, которую экономии ради разместили мы в полом нутре Рапундры, огромной Луны недотяпов; и поистине, муравей не столь затерян в утробе океанского лайнера, сколь затеряны были мы меж оных пропастей медных, трансформаторов эсхатологических, святопневматических этификаторов и выпрямителей кривых побуждений; и должен сознаться, что волос проволочный вставал у меня на голове, пересыхало в суставах и зубы стучали в ознобе, когда усадил меня господин Клапауций пред Всемогуторным Пультом и оставил с глазу на глаз с этой воистину бездонной махиной, а сам отлучился куда-то. Словно звезды, сияли надо мной ее раскаленные указующие лампочки, повсюду горели грозные надписи: «ОСТОРОЖНО! ВЫСОКАЯ ТРАНСЦЕНДЕНЦИЯ», логические и семантические потенциалы за стеклами циферблатов подскочили до миллионов нулей, а у стоп моих тихонько плескались океаны сверхчеловеческой и сверхроботической премудрости, которая, заколдованная в целых парсеках медных витков и гектарах магнитов, пребывала передо мною, подо мною и надо мною, осадив меня с трех сторон, и ощутил я себя ничтожной пылинкой по причине постыдного своего невежества. Однако, превозмогши себя, призвал я на помощь всю свою ревность к Добру и стремление к Истине, которые питал я с младых катушек, поднял отяжелевшие веки и дрожащим голосом задал первый вопрос: «Кто ты?»

И тотчас же легкое, теплое дыханье с металлической дрожью прошло по этому стеклянному помещению, и голос, казалось бы, тихий, но столь могучий, что пронизал меня насквозь, отозвался: «Ego sum Ens Omnipotens, Omnisapiens, In Spiritu Intellectronico Navigans, luce cybernetica in saecula saeculorum litteris opera omnia cognoscens, et caetera, et caetera» (Аз есмь Сущий Всемогущий, Всеведущий, в Духе Интеллектроническом Плавающий, в свете кибернетики во веки веков, научна все деяния познающий, и прочая, и прочая (лат.)).

Беседу пришлось вести по-латыни, но я, удобства ради, изложу ее тебе, вельможный господин, как умею, в переводе на язык более обиходный. Когда я услышал голос машины и когда она назвала себя, страх мой настолько усилился, что лишь Клапауций, вернувшись, помог мне продолжить беседу: трансценденцию он убавил, а всемогущество редуцировал до одной стомиллиардной; тогда я попросил Ультимат, чтобы он соизволил просветить нас насчет Наивысшей Ступени Развития и страшных ее тайн. Клапауций, однако, заметил, что не так поступать надлежит; он потребовал, чтоб Онтогениус смоделировал в своих серебряных и кристаллических безднах субъекта родом с квадратной планеты, склонив его вместе с тем к некоторой разговорчивости, — и лишь тогда началось самое главное.

Поскольку я — стыдно признаться — не мог побороть заикания, одолевшего меня от испуга, Клапауций занял мое место у Всемогуторного Пульта и начал!

— Кто ты?

— Сколько раз мне отвечать на этот вопрос? — раздраженно сказала машина.

— Я спрашиваю, человек ты или же робот, — пояснил Клапауций.

— А какая, по-твоему, разница? — отозвался глас из махины.

— Если ты будешь отвечать вопросами на вопрос, наша беседа не скоро закончится! — пригрозил Клапауций. — Ты небось знаешь, что я имею в виду! Говори, да живее!

Я оробел еще больше от столь дерзкого тона конструктора, но, возможно, он был и прав, ибо машина промолвила:

— Порою люди строят роботов, порою роботы — людей; все одно, чем думать, металлом или киселем. Я могу принимать какие угодно размеры, форму и облик; или, лучше сказать, так было, ибо никто из нас давно уже такими пустяками не занимается.

— Вот как? — сказал Клапауций. — А почему вы лежите себе и ничего не делаете?

— А что нам, по-твоему, делать? — спросила машина; Клапауций же, поборов гнев, молвил:

— Этого я не знаю. Мы, на нашей ступени развития, делаем массу вещей.

— Мы тоже когда-то делали.

— А теперь уже нет?

— Нет.

— Почему?

Смоделированный сперва не хотел отвечать, утверждая, что пережил уже шесть миллионов подобных расспросов, из которых ни для него, ни для спрашивающих ничего не последовало; но Клапауций, добавив капельку трансценденции и повернувши поворотную ручку, заставил его продолжать.

— Миллиард лет назад мы были обычной цивилизацией, — ответил голос. — Верили в киберангелов, в мистическую обратную связь всех созданий с Великим Программистом и все такое прочее. Но потом появились скептики, эмпирики и акциденталисты, которые через девять веков пришли к тому, что Никого нет и все возможно, однако не из высших резонов, а просто так.

— То есть как это «просто так»? — удивившись, осмелился вставить я.

— Как ты знаешь, бывают горбатые роботы, — ответил мне глас из махины.

— Если тебе досаждают горб и кривобокость, но в то же время ты веришь, что ты таков, каков есть, ибо таким сотворил тебя Предвечный, и что план твоей кривобокости пребывал в туманности Его замыслов еще до сотворения мира, то ты легко примиришься со своим состоянием. Но если скажут тебе, что все это лишь следствие нестыковки нескольких атомов, не попавших на свое место, что тебе остается, кроме как выть по ночам?

— Остается, кое-что остается, — уверенно воскликнул я. — Ведь горб можно выпрямить, кривобокость — раскривобочить, были бы только высочайшие знания!

— Знаю! — хмуро согласилась машина. — Действительно, так оно и представляется простакам…

— А что, разве это не так? — в один голос удивились мы с Клапауцием.

— Когда приходит пора выпрямленья горбов, — отвечала машина, — возможности уже безграничны и безжалостны! Можно не только горбы выпрямлять, но и штопать прорехи в разуме, солнца делать квадратными, планетам приделывать ноги, штамповать синтетические судьбы, несравненно сладчайшие против натуральных; начинается это невинно, с обтесыванья кремней, а кончается построением всемогуторов и онтогениусов! Пустыня нашей планеты — не пустыня, но Супербоготрон, который своим могуществом в миллион раз превосходит убогий ящик, вами сколоченный; создали его наши прадеды потому, что все остальное казалось им слишком уж легким, тогда как им хотелось мысли вить из песка; поступили они так из мегаломании, без всякой нужды, ибо если можно делать все, к этому уже ничего абсолютно добавить нельзя; понятно ли это вам, о слаборазвитые?!

— Так, так, — молвил Клапауций, между тем как я лишь дрожал. — Но почему же вместо того, чтобы заниматься животворною деятельностью, вы лежите, почесываясь, в своем гениальном песке?

— Потому что всемогущество всего могущественнее, когда ничего абсолютно не делает! — отвечала машина. — На вершину можно взобраться, но с вершины все пути ведут вниз! Несмотря на все, что с нами случилось, мы народ вполне порядочный, так чего ради стали бы мы что-нибудь делать? Уже прапрадеды наши — просто так, чтобы испробовать Боготрон, — солнце наше учинили квадратным, а планету — сундуковатой, превратив наивысшие ее горы в ряд монограмм. С тем же успехом можно было бы расчертить звездное небо в клетку, погасить половину звезд, а вторую разжечь поярче, сконструировать существа, населенные меньшими существами, так чтобы мысли великанов были танцами лилипутов, быть в миллионе мест сразу, перемещать галактики, составляя из них приятные глазу узоры; но скажи мне, чего это ради должны мы браться за какое-нибудь из этих дел? Что улучшится в Космосе от того, что звезды будут треугольные или на колесиках?

— Ты говоришь вздор!! — страшно возмутился Клапауций, меж тем как я дрожал все сильнее. — Уж если вы вправду сравнялись с богами, ваш долг — немедля положить конец страданьям, заботам и бедам, что преследуют существа, подобные вам, а начать вы должны хотя бы с соседей ваших, кои, как сам я видел, без устали разбивают друг другу лбы! Так почему же вместо того, чтобы не мешкая за это взяться, вы позволяете себе валяться как попало, ковыряя в носу и засовывая честным странникам, что мудрости ищут, леденцы в ухо?

— Не возьму в толк, чего это именно леденцы так тебя рассердили? — сказала машина. — Ну да ладно. Насколько я понимаю, ты хочешь, чтобы мы осчастливливали всех подряд. Предмет этот был основательно нами исследован около пятнадцати сот столетий назад. Он делится на фелицитологию внезапную, то бишь неожиданную, и постепенную, то бишь эволюционную. Эволюционная заключается в том, чтобы пальцем не пошевелить в убеждении, что каждая цивилизация так или иначе сама помаленьку справится со своими болячками; внезапным же образом можно осчастливливать либо по-хорошему, либо силой. Насаждение счастья силой влечет за собой, как показывают расчеты, в лучшем случае стократно, а в худшем — восьмисоткратно большие беды, нежели уклонение от всякой активности. А по-хорошему осчастливливать тоже нельзя, ибо — как бы это ни представлялось странно — результат тот же самый; и нет разницы, применяешь ли ты Супербоготрон или Адский Инфернатор, именуемый также Гееннератором. Ты, может, слышал о так называемой Крабовидной Туманности?

— А как же, — отвечал Клапауций, — это остатки оболочки Сверхновой Звезды, что некогда вспыхнула…

— Ну да, — сказал голос. — Сверхновой, как бы не так! Там, милейший ты мой, была планета — в меру развитая, на которой, по этой самой причине, лились изрядные реки крови и слез. Как-то утречком спустили мы на нее восемьсот миллионов Осуществилок Желаний; и не успели мы удалиться от нее на световую неделю, как она разлетелась вдребезги и разлетается до сего дня! То же самое было с планетой гоминасов… что, рассказать?

— Не стоит! — буркнул Клапауций. — Все равно не поверю, что невозможно осчастливливать методом толковым и осмотрительным!

— Не веришь? Что поделать! Мы пробовали шестьдесят четыре тысячи пятьсот тринадцать раз. Волосы встают дыбом на всех моих головах, как только я вспомню о результатах. Уж мы, поверь, не жалели трудов ради блага других! Мы создали специальную аппаратуру для дистанционной спектроскопии мечтаний; но тебе, наверно, понятно, что, если на планете свирепствуют религиозные войны и каждая из сторон мечтает о том, как бы ей вырезать поголовно другую, не в том видели мы нашу задачу, чтобы желания эти исполнить! Итак, надо было осчастливливать, не нарушая идею высшего блага. Но и это не все, ибо большая часть космических цивилизаций в глубинах души желает того, в чем не смеет открыто признаться; отсюда снова дилемма: помогать ли им в том, что заставляют их делать остатки стыда и приличия, или же в исполнении скрытых мечтаний? Взять хотя бы, к примеру, деменциан и аминиан. Первые, на стадии почтенного средневековья, живьем сжигали стакнувшихся с дьяволом распутников, а в особенности распутниц, во-первых, потому, что завидовали утехам, проистекавшим из общения с дьяволом, во-вторых, потому, что мучительство в ореоле праведного суда дивное им доставляло блаженство. Опять же, аминиане уже ни во что, кроме собственного тела, не верили и машинами всяческими его ублажали, однако ж с некоторой осмотрительностью, называя занятие это забавой; были у них стеклянные ящички, в которые запихивали они всевозможные насилья, убийства, пожары, и разглядыванием всего этого улучшали свой аппетит. Спустили мы на их планеты тьму устройств, которые так были рассчитаны, чтобы все вожделенья удовлетворять без чьего-либо ущерба, при помощи внутренней искусственной действительности; после чего деменциане за шесть, а аминиане за пять недель завосхищали себя насмерть, во весь голос вопя от испытываемого блаженства! Этих ли методов хотелось тебе, недоразвитое существо?

— Ты либо глупец, либо чудовище, — пробурчал Клапауций, между тем как я готов был лишиться чувств. — Как смеешь ты похваляться столь пакостными деяниями?

— Я не похваляюсь, я исповедуюсь, — спокойно ответил голос. — Так вот, перепробовали мы все способы поочередно. Обрушивали на планеты потоки богатств, потопы сытости и избытка, парализуя тем самым всякие старания и труды; давали добрые советы, взамен за которые туземцы открывали огонь по нашим блюдцелетам, то бишь летучим тарелкам. Так что следовало бы сперва душу переделать у тех, кого собираешься осчастливить…

— Но вы, должно быть, и это можете? — скрежетнул Клапауций.

— Можем, конечно, можем! Взять хотя бы соседей наших, антропанов, населяющих эемлеподобную, или землеватую, планету. Занимаются они по большей части брыкованием и хлоботанием, а все это из страха перед бабярней, которая, по их вере, пребывает вне бытия, и грешников поджидает ее пасть, вечным огнем выложенная; а подражая блаженным кибрандахлыстам, райскому Лабудансу и избегая Омерзенции с ее омерзенцами, антропанский юноша делается мало-помалу отважнее, лучше, благороднее, нежели его осьмирукие предки. Правда, антропаны воюют с брехманами из-за превосходства Кайфа над Долгом или Долга над Кайфом (ибо тут мнения их расходятся), но, заметь, в таких войнах гибнет лишь часть их; ты же требуешь, чтобы я, выбив у них из голов веру в брыкованье, хлоботанье и прочее, подготовил их к рациональному осчастливливанью. Но тем самым совершилось бы психическое убийство, ведь возникшие существа не были бы уже ни брехманами, ни антропанами; неужели это тебе невдомек?

— Предрассудок надлежит искоренять знаниями! — убежденно произнес Клапауций.

— Ну разумеется! Заметь, однако ж: там теперь около семи миллионов кающихся, многие из которых только и делали, что насиловали собственную природу, дабы ближних от бабярни избавить; как же я объясню им за считанные минуты, и притом бесспорно и непреложно, что все это было впустую и они извели свою жизнь на занятия, бесполезные абсолютно? Это ли не жестокость? Знания сами должны побороть предрассудок, но для этого надобно время. Возьмем того горбуна, о котором шла речь. Живет он в блаженном невежестве, веря, что горб его играет в деле Творения роль прямо-таки космическую. Если ты растолкуешь ему, что причиной тому лишь атомная промашка, ты сделаешь его навеки несчастным, и только. Тогда уж следовало бы горбатого выпрямить…

— Ясное дело! — выпалил Клапауций.

— Ба! И это было испробовано! Один только дед мой выпрямил однажды триста горбунов одним махом. Как же он после мучился!

— Почему? — не удержался я от вопроса.

— Почему? Сто двадцать из них были тотчас же сварены в кипящем масле, ибо столь внезапное исцеление сочли очевидным доказательством сношений с дьяволом; из остальных тридцать завербовались в солдаты и пали на поле брани, изничтожая друг друга под разными знаменами; семнадцать немедля упились на радостях насмерть, а прочих сгубило либо любовное истощение (ибо дед мой, по доброте душевной, добавил им еще редкостной красоты), либо другое какое распутство, которому начали они предаваться слишком уж неумеренно, вдоволь перед тем напостившись; и вот в два каких-нибудь года все до единого сошли в могилу. Единственное исключение… эх! Лучше не говорить!

— Закончи, коли уж начал! — вскричал безмерно тронутый наставник мой, Клапауций.

— Если ты непременно хочешь… ладно. Сперва остались лишь двое. Из них один, встретив случайно деда, на коленях умолял его вернуть горб: дескать, в бытность его калекой он безбедно жил подаяньем, а по выпрямлении ему пришлось работать, к чему он был непривычен. Мол, с горбом он уже совершенно свыкся и теперь, проходя через дверь, больно стукается лбом о притолоку…

— А тот, последний? — спросил Клапауций.

— То был королевич, лишенный прав на престол по причине увечья; но при такой перемене к лучшему мачеха, желая добыть корону родному сыну, отравила беднягу…

— Ладно, допустим… Но вы ведь можете творить чудеса… — молвил с отчаянием Клапауций.

— Осчастливливанье чудесами — один из наиболее рискованных приемов, какие мне только известны, — ответил сурово глас из махины. — Кого чудесным образом преображать? Индивидов? От избытка красоты рвутся брачные узы, излишний разум ведет к одиночеству, а богатство — к безумию. Нет уж! Индивидов осчастливливать невозможно, а общества — не позволено; каждое должно следовать своим путем, натуральным порядком восходя по ступеням развития, всем добрым и всем дурным обязанное себе самому. Нам, с Наивысшей Ступени, делать в Космосе нечего; мы не создаем других космосов, потому что, позволю себе заметить, это было бы некрасиво. Зачем мы стали бы это делать? Ради собственного возвышения? Это было бы гадко. Или, может, ради сотворяемых? Но их ведь нет, а можно ли учинить что-либо ради несуществующих? Делать что-то можно лишь до тех пор, пока нельзя еще делать всего. Потом надо сидеть тихо… А теперь оставьте меня наконец в покое!

— Но как же так? А средства какие-нибудь, чтобы хоть как-нибудь улучшить, исправить, руку помощи протянуть? А страждущие — подумай о них! Эй! — кричали мы наперебой с Клапауцием у Всемогуторного Пульта.

Машина зевнула и молвила:

— Стоит ли с вами вообще толковать? Не лучше ли было бы поступить с вами так, как мы поступаем у себя на планете? Вечно одно и то же! Ну да ладно! Вот вам рецепт средства, еще не испробованного, однако же за последствия не ручаюсь! А теперь делайте себе, что хотите. Покой — единственное, что для меня еще имеет значение. Ступайте же со своим Боготроном…

Машина умолкла, и мы остались одни перед меркнущими созвездиями ее огней, у Пульта, на котором лежал листок с таким примерно текстом:

«АЛЬТРУИЗИН — психотрансмиссионный препарат, предназначенный для всех белковатых. Обеспечивает перенесение любых ощущений, эмоций и переживаний с того, кто ощущает их непосредственно, на всех остальных в радиусе до пятисот локтей. Действует по принципу телепатии, но не передает абсолютно никаких мыслей. На роботов и растения не действует. Интенсивность переживаний ощущающего индивида, или отправителя, усиливается благодаря вторичной ретрансмиссии получателей, и она тем выше, чем большее количество лиц соседствует с таковым. По замыслу изобретателя, АЛЬТРУИЗИН вносит в любое общество дух братства, единения и глубочайшей симпатии, так как соседи счастливой особы счастливы тоже, и притом тем больше, чем счастливее она. Счастливому индивидууму они желают еще большего счастья в собственных своих интересах, а значит, от всей души; если же кто-либо страдает, срочно спешат на помощь, чтобы себя от индуцированных страданий избавить. Стены, перегородки, фашины и прочие преграды не ослабляют альтруистического эффекта. Препарат растворяется в воде; можно вводить его через водопроводную сеть, реки, колодцы и т. д. Он не имеет ни цвета, ни запаха; одного миллимикрограмма хватает для общества, состоящего из ста тысяч индивидуумов. В случае последствий, противоречащих тезисам изобретателя, никакие претензии не принимаются. За представителя Наивысш. Ступ. Раза. — Всемогуторный Ультимат».

Клапауций принялся было ворчать, что альтруизин получит применение исключительно среди людей, а роботы так и останутся со своими жизненными невзгодами; но я осмелился отчитать его, упирая на солидарность всех разумных существ и необходимость взаимопомощи. Потом началось обсуждение практических вопросов, поскольку было ясно, что кампанию осчастливливанья разворачивать нужно незамедлительно. Клапауций поручил небольшому блоку Онтогеннуса изготовить необходимую дозу препарата, я же, посоветовавшись со славным конструктором, решил отправиться на землеподобную планету, населенную человекообразными существами, что лежала всего в четырех днях пути. Я желал благодетельствовать анонимно, поэтому мы порешили, что разумнее будет принять человеческий облик; как известно, дело это нелегкое, но гений конструктора и здесь одолел все препоны. И вот я собрался в дорогу с двумя чемоданами, из которых в одном содержалось сорок килограммов альтруизина в виде белого порошка, а во втором — туалетные принадлежности, пижамы, белье, запасные щеки, волосы, глаза, языки и т. п. Сам я путешествовал под видом соразмерно сложенного юноши с усиками и челкой. Клапауций несколько сомневался, стоит ли применять альтруизин сразу в больших масштабах; поэтому я, хотя и не разделял его опасений, согласился произвести, по прибытии на Геонию (именно так называлась планета), пробный эксперимент. Я просто не мог дождаться минуты, когда начнется великий сев всеобщего братства и единения; а посему, сердечно простившись с конструктором, не мешкая тронулся в путь.

По прибытии на планету я остановился в небольшом селении, у немолодого уже, довольно мрачного трактирщика, на его постоялом дворе, и повел дело так ловко, что мне удалось всыпать горсточку порошка в колодец у дома, пока мою поклажу переносили из брички в гостевой покой. На постоялом дворе царила обычная суматоха, девки-прислужницы бегали с лоханями горячей воды, хозяин сердито поторапливал их; вдруг застучали копыта и из брички выскочил немолодой мужчина с докторским саквояжем в руке; но направился он не к дому, а на скотный двор, откуда временами доносилось глухое мычание. Как я узнал от горничной, принадлежавшее хозяину геонское животное — так называемая корова — рожало. Это немного меня встревожило, ибо, правду сказать, я вообще не подумал о животном вопросе; но сделать я уже ничего не мог, а потому уединился у себя в комнате, чтобы оттуда следить за ходом событий. И они не заставили себя ждать. Я услышал звяканье колодезной цепи — кухонная прислуга носила воду, — и вскоре затем снова послышалось мычание роженицы, которой вторили теперь другие коровы; тут же ветеринар с воплем вылетел из коровника, держась за живот; за ним мчались служанки, а самым последним — трактирщик; все они, сопричастившись коровьим мучениям, с великим плачем разбегались в разные стороны, но тотчас же возвращались, так как боль отпускала их на известном расстоянии. Таким манером они неоднократно возобновляли штурм коровника, всякий раз выбегая из него во весь дух по причине родовых схваток; столь неожиданное развитие событий меня огорошило, и я решил, что эксперимент следовало провести в городе, где животных нет. Я поскорее собрался и потребовал счет. Однако все вокруг так маялись из-за приходящего на свет теленка, что было не к кому обратиться; я готов был уже ехать, но оказалось, что и кучер, и клячи его корчатся в родовых схватках. В конце концов я решил добираться до ближайшего города пешим ходом. И вот, на беду, когда я переходил через реку по мостику, ручка чемодана выскользнула у меня из рук, чемодан, ударившись замком о бревно, раскрылся, и весь запас белого порошка высыпался из него в мгновение ока. Остолбенев, я смотрел, как быстрое теченье растворяет в себе сорок килограммов альтруизина — но помочь беде я уже не мог; жребий был брошен, ибо река снабжала город питьевой водой.

Я брел до самого вечера, а когда вошел в город, он сиял огнями, на улицах стоял гомон, прохожих было полно. Вскоре я отыскал небольшую гостиницу и остановился в ней, высматривая первые признаки действия препарата; но пока что не замечал ничего. Утомленный длительным переходом, я сразу же отправился спать. Посреди ночи меня разбудили истошные вопли. Я вскочил с постели. В комнате было светло от языков пламени, пожиравших дом напротив; я побежал на улицу и за самым порогом споткнулся о труп, еще совсем теплый. Неподалеку шестеро извергов, крепко схватив взывавшего о помощи старца, клещами вырывали у него один зуб за другим, пока наконец хоровой вздох облегчения не возвестил, что найден и удален болевший корень, который мучил также и их вследствие трансмиссии; бросив обеззубевшего и полузатоптанного старца, они удалились, явно умиротворенные.

Однако же не вопли этого страдальца разбудили меня; причиной был инцидент в пивной напротив: какой-то пьяный детина огрел приятеля по лбу, в то же мгновение ощутил его боль и, пришедши от этого в ярость, принялся лупить его все сильнее, а сотрапезники, у которых тоже очень болело, повскакали с мест, чтобы приложить драчунам; круг всеобщих мучений настолько расширился, что половина постояльцев гостиницы, проснувшись, похватала трости, палки, метлы, в ночном белье прибежала на поле сражения и огромным клубком каталась среди поломанной мебели и разбитой посуды, пока наконец от перевернутой лампы не занялся огонь. Под звон колоколов, вой пожарных сирен и недобитых кулачных бойцов я поскорей удалился от этого места, но несколькими кварталами дальше наткнулся на сходку или, скорее, толпу народа, окружившую небольшой белый домик, обсаженный розовыми кустами. Как оказалось, здесь проводили ночь новобрачные. Давка была неслыханная, мелькали военные мундиры, священнические сутаны и даже гимназические околыши; те, что стояли близ окон, тянули шеи, пытаясь заглянуть внутрь, другие лезли им на спины, восклицая: «Ну! В чем дело?! Чего они там канителятся? Долго нам еще ждать?! За дело, живее!» — и т. п. Какой-то старичок, который никак не мог протолкнуться, слезно молил пропустить его; он, мол, из-за слабости мозга издалека ничего не почувствует; но никто не обращал внимания на его смиренные просьбы — одни потихоньку млели от наслаждения, другие блаженно постанывали, а менее опытные пускали ртом пузыри. Родственники молодых поначалу пытались разогнать толпу наглецов, но вскоре сами увлечены были вихрем всеобщей разнузданности и присоединились к зычному хору, что подзадоривал любящихся; причем верховодил в этом печальном действе прадед молодого супруга, который упорно штурмовал двери супружеской спальни креслом на колесиках. Жестоко уязвленный увиденным, я повернул назад, в сторону гостиницы, а по дороге мне попадались кучки людей, которые либо воинственно клокотали, либо обнимались наперебой; все это, однако ж, был сущий пустяк по сравнению с тем, что творилось в гостинице. Уже издалека я заметил, что постояльцы скачут из окон в одном белье, сплошь да рядом ломая себе ноги; несколько человек залезли на крышу, а в самом доме хозяин с хозяйкой, горничные и коридорные метались, визжали от страха как безумные и прятались по шкафам или под кроватями, — а все потому, что в погребе кошка гоняла мышей.

Я начинал понимать, сколь опрометчив был мой поступок; на рассвете альтруизин действовал уже с такой силой, что, если у кого-нибудь щекотало в носу, вся округа в радиусе мили чихала в ответ громовыми залпами, а от больных тяжелыми формами невралгии родственники, врачи и сиделки убегали, как от чумы; и лишь несколько бледных, посапывающих от крайнего удовольствия мазохистов робко шныряли вокруг. Нашлось также множество маловеров, которые только затем пинали и дубасили ближних, чтобы удостовериться, что диво трансмиссии ощущений, о котором столько рассказывают, — чистая правда; жертвы, в свою очередь, не оставались в долгу, и глухие звуки ударов огласили весь город. Утром, бродя в безмерном удивленье по улицам, я увидел большую, залитую слезами толпу, которая гнала через рыночную площадь старушку под черной вуалью, забрасывая ее камнями. Как оказалось, то была вдова некоего престарелого башмачника, что накануне умер, а утром был похоронен; страдания безутешной вдовы так допекали соседей, что те, не имея никаких способов утешить бедняжку, изгнали ее из города. Это зрелище ужасной тоской сдавило мне сердце, и я поскорей направился обратно в гостиницу, но она была объята гудящим пламенем. Оказалось, что кухарка, варившая суп, ошпарила палец, вследствие чего некий ротмистр, который на последнем этаже как раз чистил оружие, от великой боли нажал невольно на спуск, уложив на месте жену и четверых ребятишек; отчаянье его разделили все, кто не был еще отвезен в больницу в обморочном состоянии или с переломанными членами; а какой-то доброжелатель, желая сократить мучения столь всеобщие, от которых сам едва не кончался, поливал кого ни попадя керосином и поджигал, впав в очевиднейшее безумие. И сам я бежал от пожара, словно безумный, мечтая найти хотя бы одну, хоть какую-нибудь, хоть чуточку осчастливленную особу, но наткнулся лишь на остатки толпы, возвращавшейся с той брачной ночи.

Обсуждали ее подробности, причем этим негодяям все было не так, как, по их мнению, следовало; и каждый из бывших совозлюбленных держал в руке увесистую дубинку, чтобы отгонять страждущих, попадавшихся по дороге; я боялся, что сердце у меня разорвется от жалости и стыда, но все же не оставлял надежду отыскать хоть одного человека, который пролил бы бальзам на мою душу. Расспрашивая прохожих, я узнал в конце концов, где живет некий прославленный мыслитель, проповедовавший братство и просвещенную терпимость, и направился туда в уверенности, что дом его будет окружен широкими простонародными массами. Как бы не так! Лишь несколько кошек тихонько мяукали у ворот, пользуясь ореолом доброжелательности, который исходил от мудреца и вынуждал собак сидеть в некотором отдалении, нервно облизываясь; а какой-то калека, передвигаясь так скоро, как только мог, проковылял мимо меня с криком: «Крольчатня уже открыта! Открыта!» — и оставил меня в мрачном недоумении, каким это образом явления, происходящие в крольчатнике, могут благоприятно повлиять на его ощущения.

Пока я стоял в растерянности, ко мне подошли двое. Один, глядя мне глубоко в глаза, что было сил заехал по физиономии другому, я же от изумления остолбенел, однако за собственное лицо не схватился и даже не вскрикнул: я-то ведь робот, и от чужой зуботычины у меня ничего не заныло; а следовало об этом подумать, поскольку оба они были из тайной полиции и тотчас схватили меня, разоблаченного таковым манером, в кандалы заковали и потащили в тюрьму. Там я во всем повинился. Я рассчитывал, что они, быть может, согласятся принять во внимание благородство моих намерений, хотя горело уже полгорода; но если они поначалу лишь слегка пощупали меня клещами, то единственно для того, чтобы удостовериться, что это им ничем не грозит; а убедившись, что все в порядке, скопом ринулись давить, топтать, винты срывать, пинать и ломать все фибры моего истязуемого естества. Не счесть мук, кои принял я за то, что искренне желал осчастливить их всех; довольно будет сказать, что напоследок моими останками зарядили пушку и выстрелили ими в Космос, как всегда безмолвный и темный. А в полете я со все большего отдаления окидывал зашибленным взором сцены воздействия альтруизина на все возрастающем пространстве, ибо речные волны уносили крупицы препарата все дальше и дальше. Я видел, что творилось среди пташек лесных, монахов, рыцарей, коз, поселянок и поселян, петухов, девиц и матрон, и от этого зрелища последние неповрежденные лампы полопались у меня от жалости неизбывной; в таком-то вот виде и свалился я, после затяжного падения, близ твоего дома, милостивец мой, — излеченный поистине на все времена от охоты осчастливливать ближних ускоренным способом…

_________________
Думайте!


Вернуться к началу
 Профиль Отправить email  
 
 Заголовок сообщения: Re: Поучительные расказы
СообщениеДобавлено: 13 янв 2010 17:34 
Не в сети
.
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 ноя 2009 21:05
Сообщения: 45734
Откуда: Київ
ЛЕВ И ЯРЛЫК (басня)
Сергей МИХАЛКОВ
Вложение:
Комментарий к файлу: лев
lion.jpg
lion.jpg [ 47 Кб | Просмотров: 15550 ]

Проснулся Лев и в гневе стал метаться,
Нарушил тишину свирепый, грозный рык -
Какой-то зверь решил над Львом поиздеваться:
На Львиный хвост он прицепил ярлык.
Написано: "Осел", есть номер с дробью, дата,
И круглая печать, и рядом подпись чья-то...
Лев вышел из себя: как быть? С чего начать?
Сорвать ярлык с хвоста?! А номер?! А печать?!
Еще придется отвечать!
Решив от ярлыка избавиться законно,
На сборище зверей сердитый Лев пришел.
"Я Лев или не Лев?"- спросил он раздраженно.
"Фактически вы Лев! - Шакал сказал резонно. -
Но юридически, мы видим, вы Осел!"
"Какой же я Осел, когда не ем я сена?!
Я Лев или не Лев? Спросите Кенгуру!"
"Да! - Кенгуру в ответ. - В вас внешне, несомненно,
Есть что-то львиное, а что - не разберу!.."
"Осел! Что ж ты молчишь?! - Лев прорычал в смятенье.
Похож ли я на тех, кто спать уходят в хлев?!"
Осел задумался и высказал сужденье:
"Еще ты не Осел, но ты уже не Лев!.."
Напрасно Лев просил и унижался,
От Волка требовал, Шакалу объяснял...
Он без сочувствия, конечно, не остался,
Но ярлыка никто с него не снял.
Лев потерял свой вид, стал чахнуть понемногу,
То этим, то другим стал уступать дорогу,
И как-то на заре из логовища Льва
Вдруг донеслось протяжное: "И-аа!"

Мораль у басни такова:
Иной ярлык сильнее Льва!
Вложение:
Комментарий к файлу: осел
44.jpg
44.jpg [ 150.86 Кб | Просмотров: 15550 ]

_________________
Думайте!


Вернуться к началу
 Профиль Отправить email  
 
 Заголовок сообщения: Re: Интересные рассказы и цитаты
СообщениеДобавлено: 20 янв 2010 21:11 
Не в сети
.
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 ноя 2009 21:05
Сообщения: 45734
Откуда: Київ
Цитата:
Государственный аппарат, господа, во все времена почитал своей главной задачей сохранение статус-кво. ... Я бы определил ее так: всячески препятствовать будущему, запускать свои щупальца в наше время, обрубать эти щупальца, прижигая их каленым железом… Мешать изобретателям, поощрять схоластиков и болтунов… В гимназиях повсеместно ввести исключительно классическое образование. На высшие государственные посты — старцев, обремененных семьями и долгами, не меньше пятидесяти лет, чтобы брали взятки и спали на заседаниях…
Талантливых ученых назначать администраторами с большими окладами. Все без исключения изобретения принимать, плохо оплачивать и класть под сукно. Ввести драконовские налоги на каждую товарную и производственную новинку...

Не будет никакого спасения. Потому что все дураки-радикалы не только верят в прогресс, они еще и любят прогресс, они воображают, что не могут без прогресса. Потому что прогресс — это, кроме всего прочего, дешевые автомобили, бытовая электроника и вообще возможность делать поменьше а получать побольше. И потому каждое правительство вынуждено одной рукой… то есть, не рукой, конечно… одной ногой нажимать на тормоза, а другой на акселератор. Как гонщик на повороте. На тормоза — чтобы не потерять управление. А на акселератор — чтобы не потерять скорости, а то ведь какой-нибудь ... поборник прогресса, обязательно скинет с водительского места.

А. и Б. Стругацкие Гадкие лебеди.

_________________
Думайте!


Вернуться к началу
 Профиль Отправить email  
 
 Заголовок сообщения: Re: Интересные рассказы и цитаты
СообщениеДобавлено: 31 янв 2010 19:06 
Не в сети
.
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 ноя 2009 21:05
Сообщения: 45734
Откуда: Київ
Из романа Даниил Гранин ЗУБР, посвященного жизни выдающегося биолога Николая Тимофеева-Ресовского.
Вложение:
Комментарий к файлу: Николай Тимофеев-Ресовский
Tsinger-ressovsky.jpg
Tsinger-ressovsky.jpg [ 31.19 Кб | Просмотров: 14439 ]

Николай Тимофеев-Ресовский


Цитата:
Что такое лысенковщина. Зубр (так автор называет выдающегося биолога Николая Тимофеева-Ресовского) стал понимать лишь здесь, в Миассове, сталкиваясь с живыми ее жертвами и противниками. Не сразу открывались размеры нанесенного урона. Пострадали не только ученые, пострадали — и надолго — агрономия, селекция, животноводство, физиология, медицина, пострадало мышление людей.
Не так-то легко было переубеждать тех, кто поддался Лысенко. Отсутствие реальных результатов не обескураживало его последователей. Когда опыты не получались, Лысенко объяснял: «Вы не верили. Надо верить, тогда получится».
Силы биологии были подорваны. Сами биологи — это он чувствовал — не в состоянии были завоевать свободу научного творчества, слишком много было повырублено, переломано, наука упала духом. И тут на помощь биологам пришли физики и математики. В Миассово со своими теоретиками из Свердловска приезжал академик С. В. Вонсовский, приезжала группа кибернетиков во главе с А. А. Ляпуновым. Приходили письма от И. Е. Тамма, Г. М. Франка, П. Л. Капицы.
В октябре 1955 года Игорь Евгеньевич Тамм пригласил Зубра выступить в Москве в Институте физических проблем у П. Л. Капицы с докладом о генетике. Ни в одном биологическом институте доклад на такую тему был в то время немыслим. Все институты находились еще под контролем лысенковцев. Одни физики пользовались автономией. У них была своего рода крепость, и в стенах этой крепости они решили организовать публичное выступление Зубра. Вместе с ним на этом «капичнике» должен был выступать Игорь Евгеньевич Тамм. Его интересовали только что сформулированные представления Уотсона и Крика о двойной спирали как основе строения и репродукции хромосом. Структура ДНК стала сенсацией тех лет. Он решил доложить об этом на «капичнике». Зубра же Игорь Евгеньевич попросил рассказать о радиационной генетике и механизме мутаций. Согласовали с Петром Леонидовичем Капицей. Он одобрил темы, и в программу первого годового собрания были поставлены оба доклада.
Известие об этом взбудоражило ученых Москвы. Шутка ли — публичные доклады о генетике, которая еще пребывала под запретом. О генетике, о которой не разрешали читать лекции. Многие побаивались, что в последнюю минуту все сорвется, лысенковцы добьются отмены. В сущности, это был вызов, публичный вызов монополии лысенковцев. И то, что появится сам Зубр, что впервые в Москве перед всеми выступит человек, о котором ходили разные слухи, тоже вызывало интерес. Капица попросил повесить всюду объявления — и в институте и в физическом отделении Академии наук, чтобы все носило открытый характер. За три дня до заседания кто-то из начальства позвонил в институт и дал указание снять с повестки генетические доклады как «не соответствующие постановлению сессии ВАСХНИЛ (Всесоюзная академия сельскохозяйственных наук имени Ленина)». Этот кто-то добивался самого П. Л. Капицы, но не добился и вынужден был передать сие референту. Выслушав референта, Капица спокойно сказал, что постановление ВАСХНИЛ не может касаться Института физических проблем. На следующий день звонок повторился. На сей раз голос в трубке звучал категорично, сослался на указание Н. С. Хрущева. Тогда Капица решил выяснить положение у самого Хрущева.
Личность П. Л. Капицы всегда пользовалась особым уважением. В свое время, когда его привлекли к работам над атомной проблемой, он столкнулся с Берией. Берия был груб, бесцеремонно и невежественно вмешивался в работу ученых, кричал на Капицу. После одного из резких столкновений Капица написал возмущенное письмо Сталину, не побоялся пойти на открытый конфликт со всесильным тогда министром. Жаловаться на Берию — поступок для того времени безрассудный. Мало того, со свойственной Капице открытостью он просил Сталина показать это письмо Берии. Разумеется, без последствий это не осталось, вскоре Капица был отстранен от работы, снят с должности директора созданного им института. Он уединился на даче и, как известно, упрямо продолжал вести эксперименты в сарае, соорудив там себе примитивную лабораторию. Это был поистине героический период, который продолжался до 1953 года, до падения Берии.
В 1937—1938 годах Капица не побоялся вступиться за несправедливо арестованного академика Владимира Александровича Фока, замечательного физика-теоретика, вытащил его из тюрьмы, так же как позже спас Л. Д. Ландау.
Они, все эти исполины, отличались бесстрашием. И Капица, и Прянишников, и Тимофеев. Мужество мысли, ее отвага у них соединялись со смелостью гражданской. В этом была цельность их натур.
С Капицей вынуждены были считаться, его поведение создавало ауру неподчинения, а неподчинение — то, что всегда смущает чиновные души.
Итак, Капица позвонил Хрущеву, его соединили. Он спросил: правда ли, что Хрущев запретил семинар? Ничего подобного! Известно ли Хрущеву о звонке в институт? В ответ получил заверение, что ему, Хрущеву, ничего не известно, что, если бы было надо, он сам позвонил бы Капице и что программа семинаров — их внутреннее дело и зависит только от П. Л. Капицы.
На следующий день, 8 февраля 1956 года, в семь часов вечера, как обычно, открылось триста четвертое заседание «капичника». Зал института был забит, заполнены были коридоры и лестница, ведущая в зал.
Физикам срочно пришлось их радиофицировать. Наплыв предполагали, но к такому ажиотажу готовы не были. Набилось от академиков до студентов. Тогдашние студентки Наташа Ляпунова, Елена Ляпунова до сих пор помнят подробности заседания, хотя к ним доносились лишь голоса из репродукторов. Бывают не только в политике, но и в науке исторические доклады. Все понимали — это прорыв блокады, это начало восстановления нормальной биологии.
Доклады не носили боевого характера. Докладчики не занимались выпадами, полемикой, разоблачениями. Игорь Евгеньевич Тамм сделал обзор работ в связи с открытием двойной спирали. Зубр нарисовал картину развития радиационной генетики и механизма мутаций.
Успех, как позже говорил Зубр, был вызван не «искусством докладчиков», просто научная публика, особенно молодежь, истомилась по современной генетике. Впервые за много лет открылся блистательный мир новых идей, движение мировой мысли — все то, что так долго скрывали. Генетический «капичник» стал событием не только для Москвы, новость восприняли как выход научной генетики из заключения, как прецедент, как благую перемену.
После успеха этого «дуэта» Игорь Евгеньевич Тамм с новыми силами отдался увлечению генетикой. Именно в генетике он ждал важнейших открытий ближайшего будущего. Он говорил, что важна битва за знания, а не победа. За каждой победой, то есть за достигнутой вершиной, наступают «сумерки богов», само понятие победы растворяется в тот самый момент, когда она достигнута.

Зубр не был защищен, как И. Е. Тамм, ни званием, ни специальностью физика. И эпитет «одиозный» продолжал волочиться за ним. Смелость его выступления признавалась всеми, для него же в этом не было никакой смелости, просто была возможность исправить положение в биологии и надо было этой возможностью воспользоваться. Что значит нельзя, если можно? Он не нащупывал предела «можно». И после его выступления вдруг все обнаружили, что можно говорить о генетике, о законах Менделя, о новых работах американцев. Это воодушевило молодых. Конечно, петух не делает утра, но он будит!
По мере того как он узнавал о лысенковщине, откуда она появилась, разрослась, набрала силу, он все меньше понимал, почему же это произошло. Он назвал Лысенко Распутиным, лысенковщину — распутинщиной. Фигура Распутина была единственным аналогом в истории этого абсурда.
Наследственность — результат воспитания! Перерождение овса в овсюг, сосны в ель, подсолнуха в заразиху! Превращение животных клеток в растительные и обратно! «Какие могут быть наследственные болезни в социалистическом обществе?» «Из неживого возникает живое!» Все это преподносилось директивно еще в 1963 году! Зубр хватался за голову, рычал в ярости. Он не представлял себе, как широко распространилась эта бредовина, как внедрилась средневековая чушь в умы, особенно молодежи. Даже критически настроенные говорили: «Все же тут что-то есть».
Царила, расцветала фикция, то, чего не существовало, не могло существовать. Миражи были объявлены явью, мистификации утверждены. А то, что существовало, то, чем занимался весь мир, было объявлено несуществующим. Гены-не существуют Хромосомы-не существуют Посвященные изгонялись из храмов науки. Тех, кто не отрекался от истины, называли шарлатанами. Добытые великими трудами факты выбрасывали, как мусор. Кумиров сбрасывали с пьедесталов. Среди обломков резвились бесы. Они дудели в рожки и трубы во славу своего вожака. Водружали его портреты — аскетическое, изглоданное лицо с косой челкой, из-под которой пылал сверлящий взгляд. То, что он, самоучка, «не кончая академиев», запросто одолел, разоблачил мировых корифеев, льстило чиновникам, к тому же его учение было понятно любому невежде, каждый становился посвященным. Не требовалось ни знаний, ни тем более таланта, можно было судить, рядить, поправлять любого специалиста. Требовалось всего лишь верить. Вера творила чудеса, делала опыты успешными. Не получилось — значит, не верил. Вера влияла на урожай, на удои, на лесопосадки. Истовые крики Самого порождали верующих. Он обещал чудо, и не когда-нибудь, а вот-вот, через год, через два. К нему устремлялись доверчивые души, уставшие от недородов замученной земли, от реформ, починов, невыполненного плана, понукания толкачей, постановлений, оравы уполномоченных. Ему устраивали овации, не согласных с ним освис тывали. Он умел вовремя пообещать. За тем, кто обещает, всегда идут.
Находились, конечно, скептики, которые кричали:
«Король голый!» Находились и такие, которые требовали проверки, ссылаясь на заграничную науку. Их хватали, выкручивали руки, мордовали, затыкали рот.
В научном фольклоре гуляет фраза из какого-то журнала тех лет: «Проявил полную беспринципность, отказавшись признать ложность своих взглядов».
Юрия Ивановича Полянского, известного генетика, сразу после сессии ВАСХНИЛ сняли с должности проректора Ленинградского университета. Выгнали с кафедры профессора Стрелкова за то, что он сказал, что был и останется другом Полянского. Затем Полянского исключили из партии за такие-то и такие-то методологические ошибки по генетике. О том, что было дальше, он рассказывал мне так:
— Вызывают меня на райком. Докладывают: «Единодушно исключен своей организацией! Какие будут мнения?» Смотрю, слово берет генерал-лейтенант, член бюро райкома, начальник Академии тыла. Бывший мой командир. Я даже постеснялся с ним поздороваться, чтобы не смущать его. А он: «Кого? Полянского? Это за что же? Это того, который у меня на фронте был? Да вы что, с ума сошли? Да он же у меня четыре года!.. Да вы!.. Да что!..» Вот такая штука! Все растерялись, он кричит… И представьте, отменили решение собрания! Дали просто строгача. Вот такое было неожиданное бюро. Я иду домой. Жена стоит на лестнице, а я иду и песенку пою. Она говорит: «Ты что, с ума сошел?» Дальше сижу выгнанный. Жил я в доме института, на служебной площади. Они же могли меня выселить к черту. Никто не тронул, ни единого слова. Сижу месяц. Сижу три. Кушать нечего. Никаких денежных запасов не было. Никто на работу не берет. Один был звонок, мерзкий звонок! Вечером сижу, перевожу Мечникова для серии «Классики науки». Оказалось, некоторые работы Мечникова на русский язык не переведены. И вот я из немецкого журнала перевожу про медуз. Вдруг звонок. Из Москвы. «Кто говорит?» — «Заместитель министра Светлов. Как вы себя чувствуете, Юрий Иванович?» — «Ну как вы думаете, как я могу себя чувствовать?» — «Хотели бы, чтобы все вернулось?» — «Ну естественно! Но каким путем?» — «Вы числитесь в лидерах вейсманизма-морганизма. Нам нужна боль шая развернутая статья в центральной газете, разоблачающая это направление, полностью поддерживающая Лысенко. Ну, что вы скажете?» Я не мог выразиться по-настоящему, потому что в комнате была жена. Но все-таки я достаточно крепко сказал. Я говорю ему: «С кем вы имеете дело? Вы имеете дело с элементарно порядочным человеком. Что вы мне предлагаете? Полное предательство!» И повесил трубку. А что я мог сказать? Какая мерзость! Я этот звонок никогда не забуду.
Любая вера находит поклонников. А уж если она побеждает, то у нее появляется множество ревнителей. Один из ученых сказал Лысенко: «Позор, когда теорию охраняют не факты, а милиция!» Почувствовав охрану и поддержку, ревнители немедленно стали захватывать кафедры, институты, издательства, лаборатории, журналы. Лжепрофессора принялись читать лженауку, ставили лжеопыты, выпускали лжеучебники, молодые приспособленцы защищали лжедиссертации.
Ложь обретала ученую солидность. Вместо результатов она изготавливала обещания. Снабжала их цифрами, графиками. Обещания росли, взамен невыполненных обещаний преподносились новые, еще заманчивее, еще краше.
Ложь выглядела прочной, всесильной.
Несмотря на страх, то там, то тут появлялись смельчаки, которые вызывали ее на поединок, бросали ей в лицо свои докладные записки, письма. А. А. Любищев написал целый том исследования «Вред, наносимый Лысенко». Показал, как упала урожайность, снизилась продуктивность животноводства, как загублена селекция, выведение сортов. Том прочитывали, сочувственно вздыхали и прятали в сейф. Когда-нибудь будет написана история сопротивления с такими героями, как Астауров, Сукачев, Хаджинов, Сахаров, Формозов, Эфроимсон, Баранов, Дубинин, Рапопорт, Полянский, Александров, Жербак. Многих еще я не знаю, имена их затерялись. Это славные страницы, которые говорят не о позоре нашей науки, а о ее достоинстве. Сопротивление действовало без надежды на успех, но оно не сдавалось. Это Сопротивление заслуживает того, чтобы писать его с большой буквы. На собрании в Ленинградском университете докладчик-лысенковец прямо спросил: «Неужели среди вас нет морганистов?» Встал Д. Лебедев: «Почему ж нет, есть, я морганист!» Их было много, тех, кто не отрекался, вставал.
Слишком многие из коллег, друзей, знакомых изменились, и неузнаваемо. Внутренне изменились. Что-то с ними произошло. Какой-то общий недуг постиг их. Притихли, сжались, взвешивали каждое слово. Те, кто не избегал Зубра, слушали его беспокойно оглядываясь. Отмалчивались. П. переходил на шепот, ежился, существенно уменьшался в размерах. Виноватая улыбочка так не шла его грубой распаренной физиономии. Он помнился Зубру забиякой, весельчаком, говорили, что в войну он выделывал чудеса в артиллерийской разведке. Выдвинулся он как специалист по селекции животных, несколько его работ получили мировую известность. Ныне же, особенно при посторонних, трибунным голосом он одобрял лысенковское: «…в главном они правы… в принципе… надо брать философскую сторону… и практически… недаром практика за них…» Зубр тряс его, требовал доказательств, орал, что они загубили земледелие. Картофель, кукуруза, цитрусовые, везде, где вмешивался Лысенко, происходило снижение урожайности. «Опричники, — кричал он, — кромешники!» П. зажмуривался от испуга, умолял замолчать. Стыдить его было бесполезно. «Ты не знаешь, что это такое, ты не испытал», — твердил он в ответ. П. не верил никаким переменам. Когда стали разоблачать фальшивые опыты Бошьяна, высмеивать бредовую теорию Лепешинской, он продолжал отмалчиваться.
У каждого был свой страх. К. Т. долго терпел проработки и в конце концов сдался, перешел на службу к лысенковцам. Явился к ним и предложил мировую. Они с удовольствием ухватились за него. Полемист он был блестящий, хорошо писал. Он включил в свою монографию главу о мичуринской агробиологии, украсил ее портретом Лысенко, покритиковал «плоскую эволюцию» Дарвина, и книга вышла без задержки. Он не стеснялся, наоборот хвалился, что по дешевке откупился. Цинично предлагал и Зубру переход на почетных условиях: «За академика ручаюсь, а то и институт дадут! А так что — протомитесь в злобе…»
Дочь старинного друга Зубра, известного эволюциониста С-ва, после сессии ВАСХНИЛ, когда ее отца заклеймили вейсманистом, публично отреклась от него. Отец уехал на Дальний Восток, устроился в совхозе звероводом. Дочь, женщина толковая, выдвинулась, стала начальником в Министерстве сельского хозяйства. Несколько раз она порывалась поговорить с Зуб ром, он отказывался. В шестидесятых годах отец ее вернулся в Москву, его восстановили в институте, он приехал к Зубру, они обнялись, расцеловались.
— А дочь ты не должен осуждать, — сказал С-ов, — я ее не осуждаю, и ты не должен. Она кормила всю семью, квартиру сохранила, библиотеку. Я благодарен ей, она своей честью пожертвовала.
Зубр упрямо сопел, мотал головой.
— Библиотеку сохранила! А душу? Разве такую жертву можно принести?
Простить он мог, понять отказывался.
— Ты европейский человек, тебе не пришлось всего этого пережить.
У них произошел тяжелый разговор. С-ов привел в пример их общего друга Михаила Михайловича Завадовского.
— Ты его винил за ту историю в Аскании-Нова, а ведь он боролся с Лысенко в самые страшные годы, когда это требовало мужества, может, больше, чем в гражданскую войну. Он тебе не рассказывал, как его выгнали из университета? Его, Шмальгаузена и Сабинина в сорок восьмом году выгнали. Все шепотом возмущались, и никто не встал на их защиту. Никто не подал в отставку в знак солидарности, как это сделали в том же университете в девятьсот одиннадцатом году. У Завадовского был инсульт, Сабинин застрелился. Так что война у нас была не словесная. Кровь лилась.
Зубр готов был отдать должное и Завадовскому и Сабинину, всем, кто выстоял, но примеры на него не действовали. Слишком много имелось оправданий. Никто не замечал, как разительно переменилась наука. Та русская, советская наука, которую он оставлял в полном расцвете, которой привык гордиться, пропагандировал ее на Западе… Она заросла сорняками, опозорила себя средневековыми ахинеями: ель порождает сосну, граб порождает дуб, пшеница превращается в рожь. Научные журналы публиковали эти случаи, находились свидетели, которые подтверждали. Не стеснялись клясться. Академики покорно заверяли — да, все так и есть.
Сам Лысенко перещеголял своих учеников: у него пеночка порождала кукушку.
Налетели на легкую поживу — посты дают, звания! Бери, хватай! Тут не до чести. С идеями и принципами потом разберемся. Сейчас не упустить, места освобож даются. Признавай, разноси всех, кто против Корифея нового учения, поноси немичуринскую генетику! Брань произносили, как нечто положенное, таков был ритуал посвящения, так же как акафист Корифею. Отбирали тех, кто истовее других славил.
Какие измятые судьбы обнажились перед Зубром, какие разоренные характеры предстали. А что творилось с молодежью. Она видела, что ценить стали не самостоятельность, а послушание. Талант становился подозрительным. Газеты и журналы славили правоту нового учения. Разве можно было сомневаться? Были пересмотрены учебники всех вузов. Эмбриология, семеноводство, физиология, лесоводство, медицина, ихтиология, цитология, овощеводство, ботаника, — куда ни кинь взгляд, во всех науках, теоретических, практических, появились энергичные молодцы-корчеватели «в свете сессии ВАСХНИЛ». Крупные чиновники поддерживали Новатора, он поддерживал их, отладилась система…
Немало людей сделали в, те годы карьеру. Ученую, наиболее надежную. Заняли места в ученых советах, на кафедрах, в институтах, в редколлегиях. Обрели себе репутацию борцов. Они разгладили науку — утюги, — им несвойственны были сомнения, инфаркты, укоры совести. Лысенковщина, или как тогда говорили — облысение науки, привела к тому, что позволяли себе подделывать данные, передергивать цитаты, приписывать себе чужие идеи. Приемы были отработаны.


Полный текст:
http://lib.rus.ec/b/20492/read

_________________
Думайте!


Вернуться к началу
 Профиль Отправить email  
 
 Заголовок сообщения: Re: Интересные рассказы и цитаты
СообщениеДобавлено: 07 мар 2010 23:04 
Не в сети
Участник
Участник
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 дек 2009 20:39
Сообщения: 243
Откуда: Луганск
Цитата:
…Требования Аникеева были просты и невероятны – экспериментатор должен:
1. Быть достаточно ленивым. Чтобы не делать лишнего, не ковыряться в мелочах.
2. Поменьше читать. Те, кто много читает, отвыкают самостоятельно мыслить.
3. Быть непоследовательным, чтобы, не упуская цели, интересоваться и замечать побочные эффекты.
4. И вообще поменьше фантазии и "великих идей".
Даниил Гранин, «Иду на Грозу!»


….Для души было у родича отрадное всем дело: узнав, что где-нибудь на Волге сажали губернатором, комендантом или еще каким начальником немца, он со своими казаками город сей брал штурмом, немца сёк публично и с великим срамом отпускал на все четыре стороны, пусть жалуется своему Бирону, а сам ускакивал в свое не ведомое никому поместье….

…В науку в те годы шли немногие. Мало сказать бескорыстные, вдобавок еще - чудаки. Или чудики. От этого и укрепился образ отрешенного, одержимого своей наукой, своими букашками, пробирками, формулами отшельника. В науку шли ради самой науки, исключительно подчиняясь древнему, невесть зачем возникшему инстинкту любознательности.

…Чтобы взрослого человека, да еще считающего себя ученым, заставить думать - легче кошку выдрессировать…

… он продолжал эти работы уже вполсилы. Почему? Имелась же замечательная перспектива! Можно было пожинать и пожинать...
– Ученый должен быть достаточно ленив,- объяснял мне Зубр.- На этот счет у англичан есть прекрасное правило: не стоит делать того, что все равно сделают немцы.

…Вообще читать научные книги не стоит, ими надо пользоваться. А читать надо Агату Кристи...

- Биохимией называют у нас те случаи, когда скверные химики занимаются грязными и плохими работами на малоподходящем для химии материале. Не это биохимия. Биохимия - это физико-химический структурный анализ активных макромолекул. Вот что такое биохимия, а не те случаи, когда девчонка, кончившая университет, выучилась определять крахмал в картошке, мать честная!..

…Например, запрещалось всерьез разговаривать о происхождении жизни на Земле. Табу это Зубр сохранил до конца жизни. Я слыхал уже в семидесятых годах, как в ответ на приставания какой-то дамочки о происхождении жизни на Земле - как, мол, это все было? - он набычился, засопел, зафыркал, а потом, пересилив себя, глуповато моргая, развел руками: "Я тогда маленький был, ничего не помню.- Потом утешающе добавил: - Спросите у Опарина, он знает точно".

Многие молодые уверены, что чем дороже аппаратура, которой они пользуются, тем значительнее их наука. Одни искренне в это верят, другие же прикидывают, что чем больше они денег истратят на установки, тем начальство более зауважает их работу. - Если же делом мерить, то чем сложнее и дороже аппаратура, тем глупее наука, которая этими аппаратами проделывается.- Зубр щурился и улыбался улыбкой заговорщика.- Кнопка "стоп" - самое мудрое техническое изобретение. Я ее в каждом приборе прежде всего ищу. Аппаратура,- ворчал он,- должна быть оптимальной, а не максимальной точности.

Подход его к научным проблемам ошарашивал еретизмом. - Мудрый господь учил: все сложное не нужно, а все нужное просто. - Заниматься важными и неважными проблемами в науке одинаково трудоемко, так на кой черт тратить время на маловажные вещи? - Когда ты себя последний раз дураком называл? Если месяца не прошло, то еще ничего, не страшно. - Дай боже все самому уметь, да не все самому делать. - Надо не только читать, но и много думать, читая.

Как докладывал один биолог: "Таким образом, в настоящее время этот вопрос совершенно ясен, что говорит о его слабой изученности".


Даниил Гранин, «Зубр»


В научном фольклоре гуляет фраза из какого-то журнала тех лет: "Проявил полную беспринципность, отказавшись признать ложность своих взглядов".

…Двадцать страниц, и все от себя, никаких ссылок. Я говорю: неудобно, нужны, как водится, цитаты, ссылки. Конечно, на это Энвэ заругался. С какой, говорит, стати! "Да разве мы с тобой не сами, не своим ходом шли, чего мы будем сажать себе кого-то на шею?.." Ругался, ругался, потом бурчит: "Ну, кто там у нас больше всех строчил по этому вопросу и ничего в нем не понимает? У тех всегда длинные списки литературы". Достаю какой-то талмуд и нахожу огромный список литературы. Пошли мы по алфавиту. Моя обязанность читать имя автора. Идет Аболин. Он повторяет: "Аболин, Аболин, по-моему, подвергался гонениям. Ну тогда ставь галочку. Дальше?.." - "Берг",- говорю. "Лев Семенович? Упомянуть надо, хороший человек. Но сколько там Берга?.. Шесть названий... Куда, к черту, это не годится, давай четыре. Дальше?.. Вернадский... Вернадский - душка... Шестнадцать его?.. Много. При всем уважении оставим девять". Так мы и шли: "Это приличный человек, это цивилизованный господин, а это путаник, этот - прощелыга". Набралось примерно двести из шестисот. Так много нашел он достойных людей.


….Оставалось думать - "занятие малопривычное для научного работника".

"Есть две точки зрения - моя и неправильная", "Нельзя спрашивать, как это происходит, надо спрашивать, как это может происходить"
Даниил Гранин, «Зубр»


Вернуться к началу
 Профиль Отправить email  
 
 Заголовок сообщения: Re: Интересные рассказы и цитаты
СообщениеДобавлено: 10 мар 2010 13:23 
Не в сети
Участник
Участник
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 09 ноя 2009 12:28
Сообщения: 289
Откуда: Нерехта
Нашел рассказ такого рода. Вообще мне нравятся детективы с неким химическим уклоном. Продолжение следует...
Химические приключения Шерлока Холмса
Отравление в Вест-Килберне

Поздним осенним вечером 1893 г., когда я после утомительного приема своих пациентов блаженствовал с вечерними газетами в глубоком кресле, уже облаченный в домашнюю одежду, раздался настойчивый стук дверного кольца. «О, Господи, – вырвалось у меня, – снова за работу? Кто там?» Однако за дверью оказался не пациент или его посланник, а мой старинный – еще с Афганистана – приятель, тоже врач, Леонард Филдмен. Мы обращались друг к другу два-три раза в год, когда у него или у меня встречался какой-нибудь особо сложный случай, вместе ставили диагноз и определяли средства лечения.
– Простите, Ватсон, что я беспокою так поздно, – начал он, – но прошу вас о помощи.
– Добрый вечер, Лео. Заходите и не извиняйтесь. Что случилось?
– Нужен ваш совет. Как вы знаете, среди моих пациентов, требующих наибольшего внимания, находится семья лорда Бэкуотера.
Я, разумеется, знал и о положении лорда в обществе, и об основном источнике доходов моего коллеги.
– Лорд болен? Кто-то из детей? Внуки?
– Сам лорд. – Филдмен был взволнован и отвечал коротко.
– Что с ним? В его возрасте к человеку привязываются разные болезни.
– Нет, Ватсон, хуже: он отравился.
– Бэкуотер принял яд? – изумился я.
– Нет, он отравился угарным газом. Его нашли мертвым три часа назад в библиотеке, куда он, как обычно, удалился после обеда, чтобы выкурить сигару у зажженного камина. Моя помощь ему уже не потребовалась…
Я прервал наступившую паузу:
– Признаки отравления угарным газом детально описаны: сначала сильное головокружение, необыкновенная бледность лица, потом глубокий обморок, а при продолжительном воздействии газа – летальный исход. У некоторых бывает рвота.
– Конечно, я это знаю. Но надо составить заключение для полиции, и некоторые симптомы меня, откровенно говоря, сильно, очень сильно, – поправился он, – смущают.
– Я не знал, что лорд увлекался спиртным или был морфинистом.
– Нет, нет, – возразил мой коллега, – признаки отравления этими химикатами действительно можно спутать с угаром. Но ни чрезмерного употребления вина, ни тем более морфия лорд Бэкуотер себе никогда не позволял.
– Что же вас тогда смущает? – спросил я.
В ответ он сказал:
– Голова… Голова запрокинута назад. И челюсти – стиснутые челюсти.
Это действительно было странно. Я немного поразмыслил и встал:
– Вы наверняка распорядились, чтобы тело не трогали. Подождите, пожалуйста, пока я оденусь. Его нужно осмотреть внимательно, и я еду с вами.
Кабриолет ждал у дверей, но когда мы тронулись к дому лорда в Вест-Килберн, я подумал: «Надо обратиться к Холмсу. С симптомами действительно что-то не так». С Холмсом мы по-прежнему были близки, хотя в то время для нас с женой удобнее было снимать отдельную квартиру. Мы с Филдменом обсудили мое намерение информировать знаменитого сыщика, но решили не менять свой маршрут и послать Холмсу записку из Вест-Килберна.
В доме лорда все были на ногах. Во всех комнатах горели газовые фонари и свечи. Чувствовалось напряжение. На лицах прислуги был плохо скрываемый страх, у домочадцев – скорбные «мины», кое у кого со слезами на глазах. Престарелый дворецкий лорда Эймс от волнения едва передвигался. Инспектор Лестрейд из Скотланд-Ярда закончил опрос присутствующих, попросил членов семьи не покидать дом и приказал сержанту Стеббинсу охранять собранных в одной комнате слуг.
Дверь в библитеку была закрыта. Когда мы с Филдменом и Лестрейдом вошли туда, я увидел, что покойный сидел в кресле в нелепой позе, с неестественно откинутой головой. Челюсти были по-прежнему крепко сжаты, а на губах виднелись остатки розовой пены. Кресло стояло в семи-восьми футах от великолепного высокого камина. На каминной полке стояла пара бронзовых канделябров. Верхушку камина украшал керамический глазурованный герб семьи Бэкуотеров.
Я посмотрел на ковер: у кресла виднелся свежий след догоревшей сигары, которую перед смертью выронил несчастный. Тщательный осмотр позволил сделать определенное заключение:
– Похоже, что лорд действительно отравился или был отравлен совсем не угарным газом, – заключил я после раздумья.
– Я проверял дымоход и могу сказать, что он чист, а заслонки и вьюшки исправны и были открыты, – произнес Лестрейд. – Только теперь, взглянув на него внимательно, я заметил, что он выпачкался сажей.
Не успели мы перейти в гостиную, как ворвался Холмс:
– Что заставило вас поднять меня ночью из постели? Хорошо еще, что от Бейкер-стрит сюда не больше двух миль. Я занят расследованием дела компании «Локус-Спринт» и, если бы не ваше, Ватсон, обращение, не появился бы в этом доме.
Мы коротко ввели его в курс дела и в суть наших медицинских сомнений.
– Посмотрим, есть ли тут интрига, – все еще с недовольством заявил он.
Но Холмс не был бы Холмсом, если бы не увлекался каждым делом, к которому приступал. Его настроение, скорость и характер движений менялись на наших глазах. Он осмотрел тело, кресло, нагнулся к месту, где на ковре был след от сигары, вытащил складную линейку и измерил длину следа. Окна и шторы привлекли его внимание надолго. Потом он быстро подошел к камину, выбрал из стоящего рядом бронзового ведерка изогнутый прут с довольно изящной рукояткой – своего рода кочергу – и долго шевелил золу. Холмс обстучал дымоход, влез в камин почти по пояс, внимательно его оглядел изнутри и заключил, вытирая платком свои руки и стряхивая сажу с плеч:
— Нет сомнения, что в библиотеке лорда камин конструкции Дугласа—Колтона. Дым выводится наружу по металлической трубе, около которой сделаны сквозные выложенные кирпичами каналы. В нижнюю часть этих каналов из комнаты входит наружный воздух. Он нагревается и через верхние отверстия вновь попадает в комнату. Хорошая конструкция, отлично вентилирует комнату. Кажется, у нее один недостаток: при сильной тяге из окон сквозит холодом. Но окна, как я полагаю, были плотно закрыты. – После небольшой паузы он осведомился. – Скажите, Лестрейд, сколько в доме слуг?
– Четырнадцать человек.
– Хм… а членов семьи?
– Восемь.
– И вы всех опросили?
– На это ушло почти три часа.
– Что-нибудь выяснилось?
– Нет, мистер Холмс. Ни одной зацепки. Все в этом доме происходило как всегда. Обед, после обеда лорд удалился выкурить сигару у камина. Никто, кроме лорда, не входил в библиотеку, пока не прошло два часа. Но когда его решились потревожить, лорд Бэкуотер был уже мертв.
– Из комнаты ничего не выносили?
– После нашего прихода – ни пылинки. За этим мы следим строго.
В разговор вмешался молодой человек:
– Из библиотеки унесли лестницу. Пусть немедленно вернут.
– Вы… – начал Холмс.
– Я – Ричард, племянник лорда, – последовал быстрый и твердый ответ.
Меня удивил долгий и проницательный взгляд великого сыщика. В его голубых глазах появились злые огоньки. Ричард пришел в легкое смущение и сделал какое-то странное движение рукой. Помедлив, Холмс ответил:
– Благодарю вас, Ричард, я позабочусь о лестнице.
Холмс вышел к дворецкому. Мы с моим коллегой закончили краткий отчет о причине несчастья, где указали на вероятность отравления неизвестным нам веществом. Несчастного лорда слуги унесли из библиотеки. Вскоре Холмс вернулся с дворецким и каким-то малым, плечо которого отягощала большая деревянная лестница-стремянка – такие стремянки обычны в библиотеках с высоко расположенными книжными полками.
– А вы говорите, Лестрейд, что ничего не выносили. Лестница – не пылинка, – укорил инспектора Холмс.
– Простите, сэр, но это я распорядился взять лестницу для осмотра трубы, – робко вмешался дворецкий. – Ее унесли почти сразу после обнаружения… лорда в таком состоянии.
Холмс вопросительно посмотрел на него:
– Ваше имя… Эймс?
– Да, сэр. Мы с вами встречались в Берлстоне, на шестом и последнем году моей службы у мистера Дугласа.
– Кто обнаружил тело?
– Я, сэр, – произнес дворецкий. – После обеда лорд не велит зажигать в библиотеке газовые фонари, делая исключение лишь для одного. Я зашел проверить этот фонарь.
– Вы уверены, что до этого момента никто не входил к лорду?
– Совершенно уверен: в гостиной, откуда ведет единственная дверь в библиотеку, горничные Сьюзи и Лисбет занимались вечерней уборкой. Я был рядом.
Лестрейд махнул рукой:
– Оставьте, Холмс, ваши нелепые вопросы. Я их опрашивал: все так и было. А дымоход с лестницы осматривал и я. Разве лестница – улика? С такой уликой можно идти прямо к окружному судье и подшивать ее в материалы уголовного дела.
Холмс не удостоил пытавшегося иронизировать Лестрейда своим ответом и попросил у дворецкого сигару:
– Только, пожалуйста, Эймс, именно того сорта, какой предпочитал лорд, из той же партии. – Получив ее, он обратился к нам. – Мне потребуется еще некоторое время для исследования библиотеки, и я прошу меня не беспокоить. Ватсон, подождите меня, пожалуйста. Через тридцать–сорок минут мы с вами поедем на Бейкер-стрит. Заночуете у меня, все равно ночь испорчена.
Домочадцы к тому времени уже разошлись по комнатам. Доктор Филдмен решил ехать домой. Инспектор Лестрейд, не скрывая своего разочарования действиями Холмса, оставил Стеббинса охранять библиотеку, пообещал рано утром прислать смену и тоже удалился.
Я, не торопясь, пролистывал вечерние выпуски «Ивнинг ньюс» и «Стандард». Через час с лишним мой друг вышел из библиотеки, осторожно держа в руках какой-то предмет, завернутый в газету:
– Я все выяснил. Жестокое и коварное убийство. Сильный яд. Надо сделать химические анализы и кое-что подготовить. Уверен, что завтра убийца обнаружит себя. Сержант, проследите, чтобы никто не выходил из дома.
Пока мы ехали по ночному Лондону, великий детектив рассказывал мне о ядах:
– Человека можно отравить любым веществом, весь вопрос – в дозе и в способе введения в организм. Преступников, конечно, интересует особая отрава: действующая либо очень быстро и при самых незначительных дозах, либо, наоборот, медленно, но без следов.
О, яды – это немалая наука. Яды оставили заметный след в истории человечества. В свое время были знамениты яды царицы Клеопатры. В Риме дурную славу приобрели яды Локусты, которые действовали или моментально, или доводили жертву до состояния полного идиотизма. В итальянских республиках (они процветали в XV в.) ядами прославилось безнравственное семейство Борджиа. У нас, в Великобритании, Лейстер — министр короля Генриха VII — убирал соперников со своей дороги средством, которое сначала вызывало неудержимое чихание, «лейстерское чихание», и лишь затем смерть. В России отраву растворяли в вине. Много говорилось о ядах Тофаны – неаполитанской старухи, которая в конце XVII в. продавала свою «аква Тофана» женщинам, желавшим отделаться от мужа. Пять-шесть капель – и медленная смерть, причем без боли, без горячки, без воспаления. Утрата сил, потеря аппетита, сильная жажда – и смерть.
Вы знаете, Ватсон, я серьезно изучал ядовитые свойства веществ и даже нашел закономерную связь атомного веса катиона растворенной соли (а именно катионы металлов определяют чаще всего ядовитость неорганических солей) и летальной дозы. Это открытие можно назвать периодическим законом Шерлока Холмса.
Когда меня пригласили в Одессу расследовать дело Трепова, я узнал о работах русского профессора Д.И.Менделеева. В начале июня 1889 г. я даже намеревался обратиться к нему во время его посещения Лондона. Но Менделеев в день своего выступления в Лондонском химическом обществе спешно уехал в Россию, его Фарадеевскую лекцию прочитал Дж.Дьюар, и встретиться не удалось. Двумя годами позже, когда книгу Менделеева «Основы химии» выпустили в Лондоне, я убедился, что периодический закон Холмса подкрепляет всеобщность закона Менделеева.
А вот все труднорастворимые соли – почти безвредны.
Яды в виде паров или газов сравнительно редки. Но в случае с лордом Бэкуотером мы имеем дело именно с таким ядом. И вы правы, это – не угарный газ. Когда я отойду от практических расследований, непременно напишу о ядах монографию.
Утро следующего дня выдалось дождливым и холодным. Я проснулся поздно, когда Холмс, как всегда во время расследований неутомимый, аккуратно укладывал какую-то химическую посуду и химикаты в плетеную корзину.
– Доброе утро, доктор. Миссис Хадсон давно готова пригласить нас к чаю с молоком. Я знаю, как найти убийцу, и все уже подготовил. – Он показал на корзину.
В Вест-Килберн мы прибыли ближе к полудню. Весь большой дом был уже на ногах. Явно невыспавшийся Лестрейд нехотя проводил повторный опрос: общественное положение покойного и наше с Филдменом медицинское заключение к этому обязывали, но выражение лица инспектора говорило о том, что ничего нового он не обнаружил:
– Это все же наверняка несчастный случай, и нам с вами здесь делать больше нечего, – бросил он Холмсу. – Скорее всего в дымоходе образовалась пробка из сажи, а когда мы его осматривали, она свалилась. Я сейчас подготовлю рапорт.
– Сейчас мы обнаружим убийцу, – холодно возразил Холмс. – Пригласите всех до одного, кто был вчера в доме, в библиотеку, я кое-что покажу. Светильников не зажигать. И еще: мне там понадобится простой стол.
На сборы, рассаживание членов семьи и расстановку испуганных слуг ушло добрых полчаса. Лестрейд встал у стола, Стеббинс охранял входную дверь. По просьбе моего друга затопили камин.
— Больше, положите больше дров, пусть разгорается быстрее и жарче. – Затем он обратился ко всем. — Вот что я нашел за керамическим гербом наверху камина. — Холмс аккуратно снял покрывало, и мы увидели странный стеклянный прибор. – Это вариант аппарата Киппа.
Сейчас прибор чист, и я намерен показать, как его использовал преступник. Кое-что для этого я захватил из лаборатории.
Он вынул небольшой пузырек, снял пробку и насыпал из него на дно аппарата мелкие желтые кристаллы.

* * *

Ключом к разгадке пусть читателю послужат следующие вопросы:

1. Какие кристаллы желтого цвета могут быть источником ядовитого вещества?
2. Как преступник использовал найденный Холмсом прибор?
3. Каким образом Холмс намеревался разоблачить преступника?

_________________
1) "С хорошим мотором и ворота полетят" - Туполев.
2) "Нет вредных веществ, есть вредные количества" - Д.И. Менделев.
3) http://xumich.ucoz.ru


Вернуться к началу
 Профиль Отправить email  
 
 Заголовок сообщения: Re: Интересные рассказы и цитаты
СообщениеДобавлено: 10 мар 2010 14:26 
Не в сети
.
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 ноя 2009 21:05
Сообщения: 45734
Откуда: Київ
В свое время я прочитал много рассказов Артур Конан-Дойля, но этот встречать не приходилось.

Видимо, речь идет о растворимых солях мышьяка (правда, они белые) либо о самом мышьяке (он желтый, но его нужно растворять в HNO3). Действующее вещество - арсин AsH3. Аппарат Киппа нужен для реакции цинка или железа с кислотой в присутствии соединений мышьяка. При этом образуется арсин, который убивает людей в мизерной концентрации.
Видимо, Холмс хотел показать прислуге покойного лорда химический опыт. Его суть смог бы понять только преступник, следовательно он бы попытался убежать, чтобы не надышаться арсином.

_________________
Думайте!


Вернуться к началу
 Профиль Отправить email  
 
 Заголовок сообщения: Re: Интересные рассказы и цитаты
СообщениеДобавлено: 10 мар 2010 18:28 
Не в сети
Участник
Участник
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 09 ноя 2009 12:28
Сообщения: 289
Откуда: Нерехта
Как ни странно, но я тоже, когда прочитал только первую часть думал про соединения мышьяка - как-никак классический способ, но в продолжении оказалось иначе.
Даже в голову не могло придти - есть некоторое противоречие.

Разгадка

Холмс поднял прибор и показал на желтые кристаллики:
– Это желтая кровяная соль, которую используют на многих мануфактурах для получения красителей. Ее второе название – «синькали». Вот кусочек воска: он становится мягким, если его размять руками или просто нагреть. Воск нужен, чтобы заклеить носик воронки, что я и делаю – вот так.
Затем он вставил воронку в горлышко колбы, осторожно прижал, слегка покрутил ее в одну и другую сторону и снова обратился к нам:
– Теперь подготовлю серную кислоту. У меня она крепкая, 98%-я, и требует разбавления водой.
Холмс налил воды в стеклянную мензурку – цилиндр с метками, – поднес ее на уровень глаз, посмотрел на мениск, немного отлил, снова определил положение мениска и опрокинул мензурку в тонкостенный стакан. Его движения напоминали пассы опытного факира. Для меня, да и для большинства присутствующих все его действия и впрямь были фокусами. В другую мензурку он аккуратно – так чтобы струя была тонкой и лилась по стенке – налил до нужного уровня маслянистой на вид кислоты и медленно перелил в тот же стакан. Раздался своеобразный шум, внутри стакана появились пары.
– Раствор сильно разогревается, – сказал он, придавая вращательное движение жидкости в стакане. – Чтобы не ждать, пока он остынет, для нашего опыта я заранее приготовил кислоту нужной концентрации. Вот она, уже остывшая, в этой бутылочке. – На белой этикетке действительно было написано «Кислота Ш.Х.». – Выливаю ее в воронку.
Все сидели, внимательно наблюдая и не произнося ни слова.
На дровах в камине весело играли язычки пламени. Проведя рукой по каминной полке, Холмс нашел место, в котором глазурованные кирпичи уже разогрелись, и осторожно поставил туда только что заполненный им стеклянный прибор.
Неожиданно раздался голос племянника погибшего:
– Холмс, вы рискуете нашими жизнями, уберите колбу с камина.
– Почему же, Ричард? – невозмутимо задал вопрос мой друг. – Сейчас будет самое интересное.
– В таком случае, – он встал и резко отодвинул стул, – позвольте мне удалиться, я не желаю…
– Стеббинс! – повелительно воскликнул Холмс, и рослая фигура сержанта выросла за спиной нервничающего молодого человека. Инспектор Лестрейд тоже приблизился к нему, готовый действовать: он если и не понимал замысла Холмса, то чувствовал напряжение и угадывал близкую развязку затеянного спектакля.
– Ваши страхи выдают вас как преступника, – обратился Холмс к Ричарду. – Вы, кажется, здесь единственный, кто окончил фармацевтические курсы и имеет навыки работы с химикатами. Я обвиняю вас в злонамеренном убийстве вашего дяди лорда Бэкуотера. Только вы понимаете суть того, что я сейчас делаю, только вы представляете себе возможные последствия моего эксперимента, только вы наверняка знаете, зачем мне понадобилась лестница, и только вы один могли подготовить и осуществить это коварное отравление!
Восковый шарик в носике воронки постепенно оплавлялся, терял первоначальную форму, на порошок упала капля расплавленного воска.
– Прекратите свой опыт! Вы всех нас отравите. Кислота вот-вот просочится через воск, – нервничал Ричард.
– Успокойтесь, леди и джентльмены. Еще одного отравления не будет, никакого вреда опыт не причинит. Я принял все меры предосторожности и вместо серной кислоты налил в воронку жидкость, которую обозначил как «Кислота Ш.Х.», – обыкновенный и безвредный глицерин. Преступник найден, с доказательствами преступления и с его мотивами Лестрейд теперь справится сам, а мне осталось лишь пояснить, как был осуществлен дьявольский план.
– Вы не можете доказать, что это сделал я! – громко произнес несколько опомнившийся Ричард. – Я, как и вы, лишь догадался о причине смерти.
– Доказательства? Суд получит самые прямые и неопровержимые доказательства того, что именно вы совершили убийство. Вспомните, что еще кроме готового к действию прибора было оставлено за керамическим гербом? Пробка, обыкновенная каучуковая пробка, которая предназначалась для затыкания в непредвиденных обстоятельствах отверстия для выхода газа из аппарата. Вы не могли не побеспокоиться о своей безопасности, а когда вся подготовка прошла нормально, оставили ненужную пробку наверху.
– Да, пробка – улика, и еще какая! – В голосе племянника слышалось все больше уверенности в себе.
– Согласен, согласен, – начал Холмс мягко, – сама пробка не так интересна. Однако на ее смазанной поверхности – четкие следы трех ваших пальцев. Скотланд-Ярд пока еще не ввел в широкую практику регистрацию отпечатков пальцев и идентификацию по ним личности. Я знаю, что вот-вот выйдет в свет монография Гальтона об этом способе. Система безупречна: вероятность полного совпадения кожных узоров у двух людей равна 1:64 000 000 000. Так говорит наука.
Когда Стеббинс увел озлобленного племянника, Холмс продолжил:
– После того как я остался в библиотеке один и закурил сигару, то прежде всего осмотрел лестницу, о которой так беспокоился племянник лорда. Потом я с ее помощью обследовал верхние книжные полки, надеясь найти пузырек с ядом или из-под яда. И лишь при осмотре верхней части камина обнаружил бесспорную улику, хотя и совсем не то, что искал, – вот этот прибор и рядом с ним пробку.
Сделанный мною ночью химический анализ, казалось, не дал ничего интересного: в колбе был скорее всего сернокислый раствор железо-калиевых квасцов, но на поверхности раствора плавал кусочек воска. Вы знаете мой метод. Найденного оказалось достаточно, чтобы после раздумий понять, как произошло преступление. Квасцы – это продукт реакции желтой кровяной соли с серной кислотой. Другой продукт – сильно ядовитый и летучий циановодород, компонент синильной кислоты. Недаром от бархатных штор в библиотеке исходил слабый запах миндаля: ворсистая ткань хорошо впитывает и удерживает запахи.
Надо сказать, что преступник проявил незаурядный талант экспериментатора, но направил его на злые цели. Зная о привычках лорда, он заранее приготовил прибор, который при нагревании начинал выделять циановодород. После того как затопили камин, кирпичи медленно разогрелись, слегка нагрели прибор, воск расплавился, и разбавленная серная кислота вступила в реакцию с желтой кровяной солью.
Преступление готовилось длительное время. Ричарду удалось с большой точностью вычислить необходимые количества химикатов и предусмотреть удаление основных улик. Все было рассчитано так, что комната заполнилась ядовитым газом за время выкуривания половины сигары. Потом сильная вентиляция вытянула этот газ в трубу. Только хорошие профессиональные знания и большой опыт доктора Филдмена и моего верного спутника доктора Ватсона заставили меня отказаться от версии отравления лорда угарным газом.
Мне помогла и элементарная наблюдательность. Ричард не случайно пытался скрыть от моего взора свою ладонь: его длительные эксперименты с серной кислотой оставили на руке характерные следы ожогов. В своих размышлениях я с самого начала учитывал использование кислоты.
– Ужасное преступление. При расследовании вы, кажется, так разволновались, что снова начали курить сигары? – осведомился я. – В последнее время вы ведь предпочитали трубочный табак.
– И я остаюсь верным своим курительным трубкам. Сигара понадобилась для другого. Измерив скорость выкуривания сигары и длину выжженного следа на ковре, я узнал, что лорд выронил ее через 18–20 минут после того, как закурил. Камин затопили, по словам дворецкого, пятью минутами раньше. Верхняя часть камина нагревается довольно быстро: там тонкие стенки, которые соприкасаются с металлической трубой. Все это мне пригодилось, чтобы рассчитать, какое количество химикатов использовал преступник.
– Преступлений без мотива не бывает. Зачем племянник пошел на преступление?
– Этого я сказать не могу. Мотивы можно было бы установить, тщательно опросив присутствующих здесь уважаемых членов семьи лорда. Но на опрос всех восьмерых и наведение необходимых справок потребовалось бы немало дней. Поэтому я и решил действовать иначе, тем более что племянник своей заботой о возвращении лестницы в библиотеку вызвал у меня кое-какие подозрения. Если бы лестницу из комнаты не унесли, он бы наверняка нашел возможность уничтожить главную улику – вот этот прибор. Тогда раскрыть преступление вряд бы вообще удалось.
Улики в виде отпечатков пальцев еще слишком необычны в судебной практике. Что касается других улик, уверен: они найдутся при тщательном обыске комнаты Ричарда или какого-либо помещения, где он часто бывал. Вряд ли при таких сложностях в ходе подготовки преступления он сумел уничтожить все следы этой подготовки. Уважаемый Лестрейд, вы найдете улики сами или перепоручите это инспектору Мак-Дональду?
Лестрейд счел нужным промолчать: Холмс снова показал себя выше профессионалов Скотланд-Ярда.
Мы с Холмсом возвращались на Бейкер-стрит, и я начал было извиняться за то, что отвлек его от расследования, которым он был занят, что стало причиной бессонной ночи. Но он с улыбкой перебил меня:
– Друг мой Ватсон, прекратите. Вы для меня всегда – буревестник преступлений. Дело в Вест-Килберне оказалось интереснее, чем расследование подленького жульничества и мелочного воровства, ставших обычаем компании «Локус-Спринт». До вчерашнего дня я было начал побаиваться: как бы с этакой мелкой практикой мне впрямь не превратиться в агента по розыску пропавших карандашей и по наставлению недорослей на путь истинный. Я обещал эту дрянную фирму с нелепым названием поставить на должное место и еще успею сделать это. Не зря одно из значений английского слова «локус» как раз означает «место».
Кстати, вы обязательно должны описать случай в Вест-Килберне, чтобы показать роль опытных врачей в раскрытии этого преступления, ведь лондонские газеты завтра снова будут полны восторгов по поводу умелых действий славного инспектора Лестрейда.
А по ночам, вы правы, все же лучше спать.

_________________
1) "С хорошим мотором и ворота полетят" - Туполев.
2) "Нет вредных веществ, есть вредные количества" - Д.И. Менделев.
3) http://xumich.ucoz.ru


Вернуться к началу
 Профиль Отправить email  
 
 Заголовок сообщения: Re: Интересные рассказы и цитаты
СообщениеДобавлено: 10 мар 2010 18:59 
Не в сети
.
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 ноя 2009 21:05
Сообщения: 45734
Откуда: Київ
Интересный рассказ - нужно будет дать его в одном из номеров журнала.
В лабораторных условиях синеродистую кислоту так и получают.

Как-то в школьные годы я смешал красную кровяную соль с концентрированной серной кислотой (не представляя, что делаю) - хорошо, что не догадался это дело греть или разбавлять водой - иначе вряд ли бы сейчас писал эти строки.
За пару лет до этого нагрел красную кровяную соль в пробирке - хорошо, что поджег газ, который выделялся. Он сгорел фиолетовым пламенем.

Примерно пол года назад вернулся к этому опыту и снял видео, но все никак не доходят руки описать его и смонтировать ролик.
Вложение:
Комментарий к файлу: Дициан
Cyanogen-5.JPG
Cyanogen-5.JPG [ 30.78 Кб | Просмотров: 14376 ]

_________________
Думайте!


Вернуться к началу
 Профиль Отправить email  
 
 Заголовок сообщения: Re: Интересные рассказы и цитаты
СообщениеДобавлено: 10 мар 2010 19:02 
Не в сети
Участник
Участник
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 09 ноя 2009 12:28
Сообщения: 289
Откуда: Нерехта
Кстати, противоречие, о котором я говорил.
По некоторым источникам при содержании в воздухе синильной кислоты курить становится невозможно. Вкус сигары становится невероятно горьким, хотя может это домыслы...

_________________
1) "С хорошим мотором и ворота полетят" - Туполев.
2) "Нет вредных веществ, есть вредные количества" - Д.И. Менделев.
3) http://xumich.ucoz.ru


Вернуться к началу
 Профиль Отправить email  
 
 Заголовок сообщения: Re: Интересные рассказы и цитаты
СообщениеДобавлено: 10 мар 2010 19:07 
Не в сети
Участник
Участник
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 09 ноя 2009 12:28
Сообщения: 289
Откуда: Нерехта
Нашел еще.
Рождественская история

Накануне мы с моим другом и коллегой мистером Шерлоком Холмсом до полуночи сидели в уютных креслах на Бейкер-стрит, 221В, у теплого камина, покуривая наши трубки и вспоминая многочисленные загадочные истории, приключавшиеся с нами в прошедшие декабри уходящего XIX века. Был канун последнего Рождества столетия. Я отчетливо помню, что на следующий день я спал долго в своей квартире и мой сладкий утренний сон был прерван приглушенными звуками экипажей, двигавшихся по выпавшему ночью свежему снегу, покрывшему толстым слоем все улицы старого Лондона, и бодрыми голосами людей, спешивших по своим делам. От холода воздух казался совершенно прозрачным, а небо было ясно-синее, что редко случается в большом городе. Я быстро оделся, выбрал трубку и пошел к дому 221В, чтобы провести рождественские праздники с Холмсом. Холмс сидел на стуле у потрескивающего камина и играл на только что им самим отреставрированной скрипке. Извлекаемые при этом звуки напоминали оперную мелодию, которая, очевидно, позволяла ему немного расслабиться и восстановить энергию, потраченную на реставрацию. В течение нескольких недель Холмс был очень занят, жаловался на трудности, с которыми он столкнулся при создании лака определенного цветового тона, и упорно игнорировал мои настойчивые просьбы посетить новую пьесу, поставленную в “Ковент Гарден” к Рождеству.

- Холмс, - вскричал я, - посмотрите, что за прекрасное утро! Работа над скрипкой была закончена, а никаким увлекательным делом, я знал это определенно, Холмс в эти дни не был занят. Поэтому мой друг выглядел весьма угрюмо и был замкнут, что составляло разительный контраст с редким по своей привлекательности рождественским утром. Холмс не удостоил меня ни единым словом. И даже тогда, когда милейшая миссис Хадсон, предварительно постучав в дверь, внесла в комнату подарок, изящно завернутый в красную бумагу, Холмс отреагировал на это только поднятием одной брови.

- Подарок для вас, Ватсон, и несомненно от очаровательной поклонницы, - мрачно процедил мой друг. -Увы, вы не правы, мистер Холмс, - покачала головой миссис Хадсон, - это для вас. Я нашла его на ступеньке лестницы сегодня рано утром. На свертке написано: “Мистер Шерлок Холмс, счастливого Рождества!” - добавила миссис Хадсон, как бы обосновывая свое несогласие со словами Холмса. Холмс отложил скрипку и взял сверток из протянутых рук нашей преданной хозяйки. Поскольку я хорошо его знал, могу с уверенностью заявить, что это был редчайший случай, чтобы Холмс получил какой-нибудь подарок, и, действительно, он забеспокоился и глядел на пакет мрачно и подозрительно. Потом он положил красный пакет перед собой на пол, внимательно разглядел этикетку и, с предельной осторожностью развязав ленту, развернул упаковочную бумагу. Все это Холмс проделал, не дотрагиваясь руками до самого подарка, который оказался прямо перед ним в плоской коричневой коробке размером с пивную кружку. Проделанная работа и извлечение из коробки прозрачной стеклянной банки без всякой надписи, наполненной сухим белым порошком, по всей видимости, потребовали от моего друга немалых усилий - капля пота скатилась с высокого лба Холмса и упала на бумагу.

- Ватсон,- он поискал меня глазами, - не могли ли бы вы напомнить мне имена наших последних противников?

- Что вы, дружище, ведь это всего-то подарок, и притом - рождественский, - ответил я, - кто-то пожелал выразить вам свое уважение.

- Имена, Ватсон, пожалуйста, - голос Холмса звучал строго и серьезно, а его пальцы в это время беспокойно двигались.

- Необычный наклон и нечеткость написания букв на этикетке совсем не похожи на нормальный человеческий почерк. Я не сомневаюсь, что лицо, приславшее мне этот “подарок”, желало бы остаться неизвестным. Кто же захотел отомстить нам на Рождество?

- Ну что же, Холмс, это может быть и Мориарти. Но, как мне кажется, Порланто, растратчик чужих денег, отравитель Глэдсон или Кильбёрн, убивший своих пасынков, заслуживают подозрения в первую очередь. - Превосходно, Ватсон! - Холмс энергично потер руки и перенес банку на лабораторный стол, стоявший в затемненном углу квартиры. В то время как мы вместе с миссис Хадсон отдавали должное рождественскому гусю и роскошным пирогам трех сортов, Холмс лихорадочно работал. Время от времени из угла комнаты, где находился Холмс, до нас доносились различные звуки. Восклицания перемежались с ворчанием и хорошо нам знакомым звоном стеклянной лабораторной посуды, а также шумом, производимым перетаскиваемым оборудованием. Был уже поздний рождественский вечер, почти ночь, когда Холмс оторвался от своих занятий. Я взглянул на него, ожидая увидеть триумф на его лице. Обычно химические исследования Холмса приводили к поразительным откровениям. На этот раз, однако, тень смущения омрачала его столь характерный и хорошо мне знакомый ястребиный взгляд.

- Вещество легко очищается сублимацией, или возгонкой, Ватсон. Оно устойчиво к нагреванию и определенно не является взрывчатым. Кроме того, я выманил нашего маленького друга - мышку - из его норки под полом, положив около входа в нее небольшой кусочек сала от ветчины, покрытый присланным веществом. Мышка съела приманку вместе с порошком, Ватсон. Я наблюдал за ней весь день и не обнаружил совершенно никаких признаков недомогания. Таким образом, это вещество не токсично и не является ядом! Если это акт мести, то какого же результата мог ожидать преступник в случае, если я, например, посыплю присланным порошком свою овсяную кашу? Нет, что-то здесь не так, Ватсон. Что-то темное и зловещее кроется за всем этим, - Холмс замолчал и углубился в свои мысли.

- Но это же подарок, Холмс! Принимайте это только как подарок! - беззаботно воскликнул я, всем своим видом стараясь показать, что не понимаю, как можно относиться с подозрением к рождественскому подарку. Шерлок Холмс повернулся и стал быстро ходить взад и вперед по комнате, полностью игнорируя мое восклицание. До меня донеслись его слова, которые он произносил, словно отвечая на свои же вопросы.

- Я измерил его температуру плавления... она равна 118-120 °С... это находится в пределах... несомненно, это - органическое соединение, но какого типа и с какой целью прислано, неясно... я могу считать, что вещество содержит 68,8% углерода и 4,9% водорода по весу.

- Остался всего только час до Рождества, Холмс. Присоединяйтесь к нам с миссис Хадсон, и отпразднуем этот священный праздник, - как мог более мягко позвал я Холмса.Но, слава богу, Холмс - всегда остается Холмсом.

- В надлежащее время, мой друг, в надлежащее время, - задумчиво произнес он мне в ответ.

- Я должен проделать еще один опыт, результаты которого, я надеюсь, помогут решить часть этой загадки. С этими словами Холмс удалился, а мы вдвоем с миссис Хадсон остались ждать его у горящего камина. Она украдкой бросала на меня печальные взгляды поверх своих очков. Я же испытывал все возрастающее волнение, поскольку все вокруг было буквально наполнено рождественским настроением, которому с течением времени я поддавался все больше и больше. Находясь в таком состоянии, я совершенно упустил из виду Холмса, и только внезапно раздавшийся над моей головой голос напомнил мне о нем. Холмс беззвучно подошел сзади к моему креслу.

- Нерастворимые в воде органические соединения растворяются в щелочах, - мрачно произнес мой старый друг. Сделав это заявление, он, сохраняя надменное выражение лица, широко шагнул к окну и застыл там, всматриваясь в ночную Бейкер-стрит, все еще покрытую снегом и сказочно освещенную газовыми фонарями, пылающими из-под причудливых снежных шапок. Холмс пристально смотрел в ночь, и мне казалось, что это продолжается бесконечно долго. Когда же он, наконец, повернулся ко мне, я, вынув свои карманные часы, с удивлением обнаружил, что прошло только десять минут. Холмс шагнул в темный угол комнаты и быстро вернулся, неся в левой руке колбу с прозрачной жидкостью, а в правой - небольшую склянку, на дне которой лежало немного присланного таинственного порошка. - Если мои подозрения правильны, то добавление этого соединения к раствору бикарбоната натрия должно привести к выделению газа из раствора, - с этими словами Холмс всыпал белый порошок в раствор, находящийся в колбе. Встряхнув колбу несколько раз, Холмс внимательно уставился прямо на меня...

* * *

В этом месте мы прервем рассказ доктора Ватсона, чтобы дать возможность вам, читатель, самостоятельно разгадать тайну рождественского подарка. Тайна может быть разгадана, если наряду с дедуктивным методом применить и свои знания по химии. Можете ли вы ответить на следующие вопросы:

Какое органическое соединение было прислано Холмсу в качестве рождественского подарка?
Кто послал Холмсу это соединение?
Для какой цели это органическое соединение было послано Холмсу?

_________________
1) "С хорошим мотором и ворота полетят" - Туполев.
2) "Нет вредных веществ, есть вредные количества" - Д.И. Менделев.
3) http://xumich.ucoz.ru


Вернуться к началу
 Профиль Отправить email  
 
 Заголовок сообщения: Re: Интересные рассказы и цитаты
СообщениеДобавлено: 10 мар 2010 19:29 
Не в сети
.
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 ноя 2009 21:05
Сообщения: 45734
Откуда: Київ
Sanyok112 писал(а):
Кстати, противоречие, о котором я говорил.
По некоторым источникам при содержании в воздухе синильной кислоты курить становится невозможно. Вкус сигары становится невероятно горьким, хотя может это домыслы...

Почти наверняка домыслы: концентрация HCN, при которой не наступает последствий, слишком низкая, чтобы повлиять на вкус сигарет. Ну а если будут последствия - пострадавший вряд-ли сможет рассказать про сигареты (даже если его спасут).

_________________
Думайте!


Вернуться к началу
 Профиль Отправить email  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 419 ]  На страницу 1, 2, 3, 4, 5 ... 21  След.

Часовой пояс: UTC


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 3


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Найти:
Перейти:  

[Сообщить об ошибке, испорченном вложении, битой ссылке]
Powered by phpBB © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group